Молча я посмотрел на отца. Он опустил голову, теребя пальцами край своего костюма.
— Это… что? — голос его был тихим, почти потерянным.
— Сорок процентов? Это же много, не правда ли?
— Ну это точно лучше, чем ничего — ответил доктор.
Я понял, что в этот момент старик думает не о том, что может стать лучше, а о том, что этот шанс, возможно — последняя попытка что-то изменить. Он так долго жил в темноте, что уже и не знал, каково это — видеть белый свет.
Когда мы вышли из кабинета, я спросил:
— Ты согласен?
Он кивнул, но не произнёс ни слова. Мы снова сели в машину и поехали домой. Мы ехали молча, только его руки немного дрожали, и я видел, как он снова теребил ткань на рукавах.
Когда мы добрались до квартиры, он был совершенно ошарашен.
— Где мы, молодой человек?
— Мы у меня дома, и ты будешь тут скоро жить!
— Ты мне предлагаешь остаться здесь? — спросил он, едва ли поверив своим ушам.
— Я переезжаю в Таиланд и нужно, чтобы кто-то присматривал пока за квартирой.
— Но… ты же не можешь. Ты уезжаешь, а я… не могу жить у тебя.
— Можешь. Я уезжаю, а ты остаёшься. Будешь здесь, у меня. — говорил с ним мягко, но уверенно.
Он сидел, смотрел в мою сторону с таким непониманием, как если бы я был из другого мира. Это было странно — осознавать, что всё это время я не знал, что такое иметь семью. Всё время он был для меня кем-то далёким.
И вот теперь он сидел передо мной, и я пытался вернуть ему что-то — хотя бы возможность жить по-другому.
— Ты… действительно хочешь этого? — его голос прозвучал так, как будто он не верил, что я говорю серьёзно.
Я достал из кармана конверт, раскрыл его и положил деньги ему в руку. Деньги. Миллион рублей.
— Это тебе, старик, на первое время. Чтобы ты мог жить здесь. Чтобы тебе было легче.
Он долго теребил их руках, он настолько давно был слеп, что мог по касаниям определить купюры и сумму, которая была в них. Я видел, как его руки чуть дрожат.
— Молодой человек, ты меня пугаешь, — сказал он тихо.
— Почему? Я просто хочу, чтобы ты жил лучше, — ответил я. — Ты заслужил это годами страданий
Он замолчал, а потом, в какой-то момент, поднял взгляд и сказал:
— Ты, молодой человек, ты… стал мне близким…так много хочешь сделать для меня.
Я молчал, чувствуя, как его слова обжигают меня. В этот момент мне стало тяжело. Я как будто потерял все свои силы.
И тогда, с лёгким трудом, старик добавил:
— Как тебя зовут? Я никогда не спрашивал. Но после того, что ты сделал для меня, я хочу знать твоё имя?
Я посмотрел на него некоторое время.
— Меня зовут Демид. — ответил я.
И в этот момент, когда слова, казалось бы, не имели никакого смысла, он тихо произнёс:
— Тогда скажи мне, Демид… Ты же мой сын, да? Ты правда мой сын?
Я стоял перед ним, и слова, казалось, застряли у меня в горле. Ощутил всю тяжесть этого момента, как будто что-то из самого сердца рвалось наружу. Ответил. Не задумываясь. По-настоящему.
— Да… Кажется, я твой сын…
Мы стояли друг напротив друга, и его слепые глаза, казалось, пытались зацепиться за что-то, чего он не мог увидеть. В его взгляде я почувствовал беспокойство, волнение и какую-то огромную, непередаваемую боль.
Его руки дрожали, когда он положил конверт с деньгами и направился в мою сторону.
Он долго не мог ничего сказать, и тишина в комнате была оглушающей. Я видел, как на его лице отражается вся тяжесть прожитых лет. Он сжался, как будто пытаясь взять себя в руки, но не мог. Его губы слегка дрожали, и он встал. Я понял, что он хочет что-то сказать.
Он подошёл ко мне, его руки тянулись к моим плечам, и когда он нащупал их, обнял меня. Его объятия были не такими сильными, как могли бы быть, но в них было всё — вся та боль, которую он не мог выразить словами, все те сожаления, которые он прятал годами. Мы стояли так, и я чувствовал, как его тело немного вздрагивает от слёз.
— Прости меня, — его голос был сдавленным, почти шепотом.
— Прости, что я не был тем отцом, которым ты за заслужил. Прости меня за всё… За то, что бросил тебя, за то, что ушёл и оставил тебя одного в этом проклятом детском доме. Я мог бы сделать больше… Я мог бы быть рядом, но был слабым… Ты был маленьким, а я не знал, как справиться…
Его слова тяжело ложились на мои плечи, но ничего не мог ответить. Я стоял, обняв его, и чувствовал, как его слёзы проникают в мою душу, такие же горячие и горькие, как и его сожаления.
— Я же… я любил тебя всю свою жизнь. — продолжал он, его голос становился всё более напряжённым