Я опустился на колени. Молился ли? Не был особо верующим. Нет, скорее, я просто пытался поверить в то, что когда-нибудь мне удастся понять, что произошло. Слыша приближающиеся шаги, знал, что они пришли за мной.
Я знал, что с меня спросят за то, что было сделано! Знал, что не смогу ответить. Мог сказать что угодно, но меня прошлого уже не было. Я исчезал. Этот человек, что стоял на коленях перед полицейскими, был не тем, что пришел сюда искать мести. Он был тем, кто потерял всё. Кто разрушил себя в этом поиске на крестражи и уже точно никогда не собраться назад.
Когда они подошли ко мне, я не поднял глаз. Не мог. Я был просто оболочкой, пустой оболочкой, в которую кто-то запихал боль и ярость. Не тот Демид, который когда-то искал себя в этом мире при помощи любви своей девочки. Этот человек, что теперь сидел на полу, был уже мертв. Не телом, нет. Был мёртв душой. Не в смысле, что его убили, а в том, что этот человек перестал быть человеком. Или никогда им не был.
Я поднял взгляд, когда ко мне подошел один из полицейских. Он смотрел на меня как на преступника. Хотя почему как? Я и есть — преступник! Диман стоял среди них, тихо наблюдая. Он был так близко, но его глаза были полны отчуждения. Он знал, что приеду сюда, но я бы не сказал, что он мог бы меня остановить. Он точно не мог меня спасти. И я тоже не мог. Никто бы не смог этого сделать! Было уже слишком поздно. Мною не управлял разум, мной руководили только эмоции. Разум был в отключке.
— Ты убил его, Демид. Ты это сделал. Выбрал эту дорогу, и теперь ты должен за это ответить по всей строгости закона, — произнес он, голос его был жестким, как свинец.
Словно гром грянул в моей голове. Я не знал, что делать. Не знал, что будет дальше. Не знал, как мне теперь жить с этим. Но когда меня повели, я понял одну вещь — уже никогда не вернусь обратно. Всё, что было до этого, кануло в небытие. Я не хочу провести остаток своих дней в тюрьме, лучше бы я умер вместе с Ангелиной. Даже не буду иметь возможности теперь нормально её похоронить и попрощаться, только сейчас это осознал. Я бросил её там одну на этом холодном сером асфальте, не сказав самых важных для нас слов. Что же я наделал. Какой же я дурак…
Хотела ли она, чтобы я отомстил за неё? Хотела бы, чтобы сделал это ценою своей души? Никто не мог ответить мне на эти вопросы.
Теперь во мне не оставалось ничего, кроме как стойко нести последствия.
Тишина, которая наполнила меня, была страшной. Она давила на грудь, выжигала изнутри. И теперь, среди этих холодных, строгих стен, я понимал, что никакая месть не вернет мне того, что потерял. Потерял её и в итоге потерял самое главное, что у меня осталось. Себя.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
«Здесь даже солнца не видно…» — именно эту фразу из песни нашего современника можно использовать, чтобы лучше всего описать данное место. Тут, среди обшарпанных стен и потрепанного временем потолка, не чувствуется ничего живого. Штукатурка периодически осыпалась на мои плечи, как давно забытые, но вернувшиеся воспоминания, и падала на пол, разбиваясь без звука в пыль. Трещины в стенах, словно старые шрамы, были такими же частью этих стен, как вены в моих руках частью меня. Они были пропитаны запахом затхлости, сигаретного дыма и чего-то ядовито-горького, что навсегда оставалось в воздухе. Эта комната стала не просто очередным помещением в моей жизни, она стала частью меня. Высшей эмоциональной точкой череды событий в моей жизни.
Редкие лучи солнца пробивались сквозь тёмные окна, но не могли пробудить этот мир от кошмарного сна. Слишком много грязи на полу, слишком много старого, затхлого воздуха, который словно не мог выйти отсюда был таким же заложников обстоятельств, как я. Крыса, выглядывающая из отверстия в стене, смотрела мне прямо в глаза и в них я увидел что-то человеческое, похожее на сочувствие. Странное ощущение, когда твой взгляд встречает чужой и ты видишь в нём полное понимание.
Обычно такие места приводят людей в полное отчаяние. Депрессия, страх, безысходность — это всё, что чувствуют те, кто оказывается здесь. Но мне было уже всё равно. Где я? что со мной будет? Абсолютно наплевать. Я сидел здесь, как человек, которому уже не важен этот мир. Даже наручники, сковывающие мои запястья, не причиняли мне особого дискомфорта. Всё вокруг — крики и смех заключенных, грубые разговоры следователей — ничего не имело значения.
Джексон сидел напротив и продолжал много говорить. Его слова сыпались мимо меня, как мелкий песок сквозь пальцы. Он был полон эмоций, а я не слышал его. Кроме последней фразы, которая осталась у меня в голове: