Костя открыл дверь в спальню и уставился на кровать. Голый папа лежал с закрытыми глазами, и тоже голая Джина устроилась у него между ног. Григорий в самом начале вытащил из тумбочки презервативы, давно в надежде на лучшее припасённые сынулей, и лишал себя большой доли ощущений, а Джину его жизненной силы. Пришлось бедной ведьме прибегнуть к такой форме близости.
Парень вынул из кармана телефон, сделал первый снимок. Девушка, не отрываясь от своего занятия, посмотрела на него, помахала ладошкой. Костя снимал на телефон, а она довольно жмурилась и, кажется, даже умудрилась улыбаться.
Костя развернулся, прикрыл двери и пошёл на диван в зал. Завалился прямо в ботинках и быстро отрубился. Джина посмотрела на закрытую дверь, ухмыльнулась про себя и с удвоенной силой занялась Григорием. Она быстро довела его до предела и внезапно остановилась. Ведьма к тому моменту фактически управляла им, разрядится без её соизволения он бы не смог.
Доведённый до грани безумия мужик не смог протестовать, когда она забралась на него сверху.
— Мне тоже хочется немного кайфа, приятель, — проворковала Джина.
Начало магического шторма совпало с кульминацией, действительность сдвинулась, заиграла новыми гранями, ведьму накрыло безумным восторгом. Она разразилась сумасшедшим хохотом. Психика Григория не выдержала этакого испытания, дядька дёргался в экстазе уже без сознания.
Джина благодарно поцеловала его в лоб. Он уже практически её, даже другая ведьма или самый сильный маг не сможет его освободить, отобрать у Джины. Она всё равно его целовала, мужик ей нравился. В обычном человеческом смысле это можно назвать любовью. Считается, что ведьмы способны переродить любого. В принципе так и есть, только при условии, что этот любой ведьме по-настоящему понравится.
Любовью её отношение можно назвать потому только, что ведьмы не придумали для него правильного слова. Джина была всё-таки старой ведьмой, злой, жестокой, как все триста лет её жизни. Любовь её проявляется в мучительстве. Она уже ясно себе представляла, как Гриша будет в слезах валяться у её ножек, истошно умолять пощадить сынишку. Она даже позволит себя уговорить, пообещает, позволит надеяться… чтобы, когда надежда укрепится до уверенности, при нём, на его глазах поработить его сына.
К тому же Костик милый мальчик, он тоже ей очень понравился. Она слезла с Григория и прошла в зал. Юноша лежал на диване без сознания. Для Джины даже смерть не являлась чем-то непреодолимым, к тому же вокруг бушевал магический шторм, ведьма чувствовала вихри, гейзеры и водопады магии.
Она присела на диван с краю, взяла Костину голову в ладони и стала нежно целовать его лицо. Ему снился странный сон, будто он в огромном зале или в высокой пещере. Потолок терялся в тумане, сверху свисали огромные сосульки, искрились, переливались всеми цветами. Он лежал на большом валуне. К нему подошла Джина!
Она посмотрела огромными, светящимися изнутри глазами прямо в душу. Протянула к нему прозрачные ладони, обняла, поцеловала. Она его раздевала, её прикосновения дарили наслаждение и сладкую муку, обжигали льдом и успокаивали. Она делала с ним всё что хотела, всё, что он хотел!
Шторм закончился, ведьма под завязку набралась магии и жизненной силы. Немного полюбовалась парнем, ласково привела в чувства.
— Ты! Это всё-таки была ты! — прошептал Костя.
— Одевайся, малыш, — сказала Джина. — Иди домой. К маме.
— А ты? — воскликнул он пылко. — Ты останешься здесь?! С папой?!
— Поговоришь с ним об этом позже, — сказала Джина. — А сейчас, пожалуйста, одевайся и уходи.
Костя ни одной девушке не позволял разговаривать с собой таким тоном! Да набить стерве рожу! Отчего-то мысль эта показалась глупой, попросту невозможной. Он сел, потянулся за штанами. Джина поднялась и голышом отправилась обратно в спальню. Парень вздохнул. Сказка снова оказалась с печальным концом… хотя ещё есть надежда на продолжение!
Сергея Лозинского разбудил звонок телефона. Он пришёл в себя на полу. Первой увидел свою революционную трибуну. Достал телефон, нажал «ответить».
— Пап, живой? — спросила Майя.
— Вроде бы, — тихонько ответил Сергей.
— Поднимай народ, а мы пошли будить солдат, — сказала ему дочка и отключилась.
Доктор посмотрел время — половина седьмого. Убрал трубку и задумался, отрубился ли он из-за шторма или оттого, что снова приложился лбом. Изображение двоилось, но как бы более отчётливо, чтобы увидеть другие контуры к предметам не приходилось приглядываться. Он сосредоточился на трибуне, подумал: