В коридоре уже рассосались зрители и выступающие. Остатки людей высыпали из актового зала и потянулись к главной лестнице. Класс аранжировки был закрыт, а когда я распахнула дверь, Саша лежал в жутко-изогнутой позе между столами, а Лёша потирал кулак.
Глава 38. Саша
Не успел окликнуть, не смог встать: ноги будто приросли к стулу. До безумия тяжело было смотреть, как она вычеркивает меня из своей жизни.
Когда дверь за последним студентом закрылась, я запустил пальцы в волосы и долго рычал и кромсал губы. Я не хочу Малинку терять, но теряю. Я хочу ей верить, но не верю. Идиот. Долбанный придурок, что рушит свою жизнь.
В голове заевшей пластинкой: «Ты пустой, муженек. Подавись своим ребенком».
Я Настю не знаю. Вдруг случайные связи для нее это нормально? Совсем не верится. Но почему тогда со мной случилось, чем я особенный? Вдруг кто-то был до меня? Или после… Чтобы не кричать на весь кабинет от дикой ревности, грыз пальцы. До резкой боли. До крови.
Сидел, застыв на рабочем месте несколько часов. Я не мог встать и уйти, до сих пор не верил, что она просто побыла на ленте и ушла, даже не оглянулась, не осталась поговорить. Просто у-да-ли-ла меня, как мусор.
И я есть мусор.
Не учитель. Не пианист. Не отец.
Ни-кто.
Когда задница начала ныть от положения согнутого крючка, я все-таки поднялся и пошел домой, но в коридоре меня стопорнул звук гитары, будто в сердце взорвалась сверхновая. Магнит под названием «Голос любимой» встащил меня в набитый зрителями зал.
Распихивая локтями людей, я вышел в первый ряд и столкнулся с ее взглядом. Он был полон океанской тоски и вселенской печали. Почему я сомневался в ней? Я должен был поверить с первого слова. Должен был понять еще до того, как она призналась, ведь осознавал, что мы не предохранялись, но так поверил в свое бесплодие, что даже не ходил к врачам. Я думал, что чудес не бывает.
Настя, наверное, боялась, наверное, ждала именно вот такого вопроса с моей стороны. Значит, она готова была к такой реакции и решила все для себя заранее, а я, будто попользовался и вбил кол в ее грудь. Не поверил.
Как я мог?
Я разрушил наше счастье.
«Была ль любовь?»
Хотелось кричать. Падать перед ней на колени и говорить, что была…
Услышь меня, Малинка! Смотри в глаза. Видишь, я пред тобой преклоняюсь и верю только тебе, только не вычеркивай…
Она закрыла глаза, оборвав последние ниточки между нами, допела последний куплет и исчезла со сцены. Синяя ткань юбки вилась за ней, как шлейф наших разбитых чувств. Меня прошило осколками и не давало дышать.
Я рванул из зала, но не успел: Настя уже сбежала по ступенькам и скрылась в глубине Академии. Грудь рвало от боли, потому я не пошел следом, а забрел в класс и встал у стены. Мне нужно было немного прийти в себя, слабость подкашивала ноги и жестокие мысли били в самую сердцевину души.
Уперевшись лбом в плакат дежурств, я просто молчал. Больше не мог себя терпеть. Настя меня еле приняла после того, как не узнал, а сейчас… Она меня просто на хрен пошлет. Категоричная моя девочка. И он абудет права, потому что как на меня можно надеяться, если я на каждом шагу оступаюсь?
Что я наделал?
— Ты совсем охуел? — дверь распахнулась, и в класс ураганом залетел Лёшка. От грохота зазвенели плафоны на потолке.
Я не сопротивлялся, просто кивнул.
— Говори! Что ты молчишь?! — он стоял напротив и смотрел на меня, как на подонка. — Как?! Как ты мог ей не поверить? Почему?! Да, блядь, таких, как она, больше нет! Ты, сука, просто больной на голову, если не поверил!
Он просто замахнулся, четко, метко, в щеку, зацепив переносицу, и я рухнул между столами, как разбитый арбуз. Я так ему был благодарен за эту боль, за ощущение эйфории и свободы, что хоть на миг выключила эмоции, рвущие изнутри. Я долго не мог встать. Кровь юшкой бежала по губам, но мне полегчало. Немного вывернувшись, прохрипел:
— У нас с Ириной год не было детей.
— И что? Сравнение однако: крашенная сучка с Настей и рядом на стояла!
— Да бесплоден я, — горько хохотнул и привстал на локти. Перевернувшись, поджал колени к подбородку, стер кровь над губой и запрокинул голову. Истерично смеясь, изливал душу: — В моей жизни не случались чудеса. Я просто ошибся, Лёш.
— Просто? Ошибся?
Зажав нос пальцами, достал платок из пиджака и гундосо добавил:
— Я просто уточнил, а она развернулась и ушла…
— Хочешь себя обелить? Бедненький мальчик, которого пять лет назад обидели! — покривлялся Лёшка. — Так теперь можно ногами подкидывать тех, кому ты дорог?