— Настя, все хорошо. Ты чудо.
— А, ну, да — Чудакова же… — я отбросила стеснение и впилась в бутерброд, как голодная кошка. — Што-то аппетситс у меня жвершкий, — проворчала с набитым ртом.
Саша засмеялся и, поцеловав меня в щеку, сел рядом.
— Ты чай пей, не ешь в сухомятку.
— Какой жаботливый муж мнё попалсё, — пережевывая, сказала я и захихикала, когда Саша готов был взорваться хохотом. Пнула его легонько локтем в бок, но тут же опомнилась и погладила ударенное место. Сейчас хорошо было видно ушибленные места, что уже почти зажили, но цвет кожи не до конца выровнялся, все еще оттенялся легкой зеленоватой желтизной.
— Не бери в голову, — попросил Саша, накрывая мою ладонь своей.
— Что случилось, Саш? Почему ты не признаешься?
— Не хочу тебя тревожить, — он подвинул ближе чашку, напоминая, что нужно пить.
— А я хочу знать, — уперлась я.
— Как-нибудь потом. Давай, не сегодня?
— Вот же слоник! — я провела пальчиком по его носу и коснулась ласковых губ. — Тебе завтра на сколько?
— На десять, — Саша поцеловал мои пальцы. — А тебе?
— Кажется, на одиннадцать, но я могу поехать с тобой чуть раньше и немного позаниматься в свободном классе.
— Тогда допивай, нужно ложится, уже далеко за полночь. Я хочу, чтобы ты выспалась.
— Я же говорю, заботливый. Муж.
Он кивнул и тревожно сглотнул.
— Жена?
— Жена.
Глава 48. Саша
Я понимал, что наше «муж-жена» — это пока образно, никакой речи об официальных отношениях не может быть. Рано. Очень рано. И Настя боится меня, словно прячется в панцирь от малейшего шороха и движения, и я не готов — все еще жду подвох от Вселенной.
Заснул я очень поздно, обнимал Настю не только руками, но и мысленно, так хотелось спрятать от любых невзгод. Долгие часы вслушивался в мерное дыхание, плавился от легких прикосновений тонких пальцев к груди. Сердце рвалось Малинке навстречу, а я запрещал ему, придерживал, не хотел торопиться. Не впускал любовь, потому что считал, что так не бывает. Так быстро не. Бывает.
Настино «кажется, я тебя люблю» звенело в ушах нонаккордом, перебирало струны моей души и ударяло по хрупкому грифу твердым медиатором. Жестко и больно.
Я, кажется, тоже ее уже люблю. Непривычно чувствовать в себе наполненность, потому что привык к гнетущей тишине, а теперь все мысли и каждая клеточка были переполнены Настей. Но мне так боялся это признать, что просто гнал от себя эти мысли подальше. Ведь болел же Ириной, слепо верил каждому ее слову, а потом…
Это было вчера, я должен это понять, но меня непроизвольно крутило и мучило, будто под ребрами не сердце, а камень, что пошел трещинами, стал истекать кровью, но все еще оставался неживым и твердым.
Тело ломало от положения «боюсь разбудить Настю». Почувствовав свободу движений, я повернулся на спину и раскинул руки и ноги, только потом открыл резко глаза и понял, что сплю один.
В широкое окно светило зимнее солнце, слепя глаза. С кухни доносились непривычно-ванильные запахи и постукивания посуды.
Я не сразу сообразил, кто это может готовить. Почему-то мама пришла на ум. Или сестра, которой никак здесь не может быть, потому что ее большая семья без нее точно не просыпается.
А потом я услышал голос. Легкий, как морской бриз, и широкий, как луговой простор. И теплый, по-настоящему согревающий мою холодную душу.
Я выбрался из одеяла и, как вор, прокрался к кухне на носочках, стараясь не скрипнуть половицей в коридоре.
Настя пританцовывала у плиты, покачивая аппетитными ягодицами и крепкими бедрами в обтягивающих светлых шортиках, и что-то переворачивала на скворчащей сковородке. Пушистые волосы были подняты наверх в смешной пучок, а молочную кожу оттеняла белоснежная майка, которую я вчера с нее стаскивал. Малинка пела тихо-тихо, и от ее чистых нот хотелось взлетать:
— Ночь пройдет, настанет утро ясное,
Верю, счастье нас с тобой ждёт.
Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная,
Солнце взойдет,
Солнце взойдет.
Я подошел ближе и сгреб девушку ручищами. Она вскрикнула и отдернулась.
— Извини, не удержался, — прошептал, закусывая угол ее плеча.
— Испугал! — взвизгнула Настя и несильно стукнула меня затылком.
— Ты говорила не умеешь готовить, — я показал на золотые оладьи на блюде.
— Да разве это еда! — засмеялась Малинка и подмигнула мне, повернув немного голову.
— Вкусная обманщица, — приласкав ее грудь через ткань, распустил волосы и процарапал растопыренными пальцами по коже головы.