Когда стол был убран, Саша вдруг подошел к пианино и провел пальцами поверх крышки. Я шагнула ближе и накрыла его руку своей.
— Не бойся. Я буду рядом. Прошлое не делает тебя слабым, оно учит не оступаться на знакомых ухабах.
— Почему ты такая? — он повернул немного голову, но я все равно смотрела на его строгий профиль, твердую линию скул и сжатую челюсть.
— Какая?
— Мудрая не по годам. Искренняя. Настоящая.
— Ты меня идеализируешь. Я капризная, переменчивая и избалованная отцовским вниманием. Ты просто плохо меня знаешь.
— Мне не нужно знать тебя глубже, чтобы чувствовать, — он приподнял крышку инструмента и провел рукой от высоких нот до низких, зацепил каждую: и белую, и черную. — Что тебе сыграть?
— То, что хочется твоему сердцу.
— Моему хочется завалить тебя на диван, — прыснул Гроза и набрал под пальцами закрученный сложный аккорд. Подтянул табуретку и только теперь сел.
— Это другому хочется, — засмеялась я, прикрыв губы ладонью. По щекам полоснул приятный жар.
— Эх, а я думал, что это сердце, — и еще один робкий, но красивый переход по нотам, а за ним кусочек Полонеза Огинского.
Я отступила, но вернулась и тронула Сашу за плечо, привлекая его внимание.
— Жду тебя, — показав подбородком в сторону, я прошла в глубь комнаты и присела на мягкую подушку. — Здесь. Но сначала сыграй. Ты обещал.
— Обещал, — эхом отозвался Саша и опустил голову на грудь.
Я видела, что ему тяжело решиться. Какие-то блоки не дают ему почувствовать себя нужным музыке. Если мы никому не нужны, мы замираем, застываем и растворяемся тишиной во Вселенной. Нас покидает творчество, о нас забывает вдохновение, мы перестаем слышать то, что нам говорит душа. Мы каменеем.
— Саша, ты нужен мне, — все, что я сказала, и он начал играть.
Сначала несложное, лирическое, кропотливо-выверенное. Я никогда не слышала этой музыки и была уверена, что никто не слышал. Она рождалась под его пальцами. А потом разошелся в трагическую, необыкновенно пронзительную композицию. Он не играл — он летал по клавишам. Без запинок, без остановок. Глотал, будто умирающий от жажды путник в пустыне, пил звуки, словно не мог напиться.
Широкие плечи раскрылись, мышцы спины взбугрились, шея вытянулась, а руки украсились узорами вен. Саша был моей искрой, на которую можно было смотреть вечно. Он был моей Грозой, после которой земля расслабляется, распускает зеленые листья и дышит, дышит, дышит…
Я плакала, пока он играл. Смотрела в его красивый затылок и неосознанно давила кулаки до боли. Верю в него, верю ему, не хочу больше думать о прошлом, о придурке, что сломал меня однажды. Саша другой. Он просто другой!
Глава 61. Саша
Войдя в раж и завернув сложный пассаж, я мельком глянул на Настю. Она смотрела на меня туманно сквозь слезы.
Да что ж такое?!
Бросил играть, оборвав фальшивой нотой, подобрался к девушке, упал рядом на колени и собрал в ладони ее сжатые кулачки.
— Так ужасно получилось?
Настя замотала головой, обрызгивая меня теплыми каплями, и грустная эмоция треснула, выпустив на свет легкую улыбку.
— Я… — подавился эмоцией, потому что Малинка резко наклонилась и уткнулась лбом в мое плечо.
— Хочу, чтобы ты играл еще…
— Сколько захочешь.
Она засопела и сжала пальцами рубашку на груди.
— Тебе придется играть до утра.
— Чтобы ты проснулась опухшая и зареванная? Ну уж нет.
— Саша, у тебя прекрасные руки, — она перехватила мои ладони. — Они умеют творить чудеса. Даже если меня рядом не будет, даже если что-то пойдет не так… — она запнулась и судорожно сглотнула.
— Настя, не надо, — но она закрыла мои губы пальцами и, подвинувшись, обняла меня крепкими ногами.
— Обещай никогда не бросать музыку. Никогда-никогда.
— Что за пессимистические мысли? Поиграл, и ты раскисла, а еще требуешь, чтобы я продолжал. Я хочу, чтобы ты улыбалась, а не плакала.
— Обещай, Гроза. Жизнь непредсказуема, — она сильно закусила губу, кажется, пробила кожу. — Я девятнадцать лет смотрела, как живет мой отец. Один. Как ему тяжело положиться на кого-то, довериться. Он вкладывал в меня душу, падал и вставал несмотря на то, что любимой жены рядом нет.
— Ты знаешь, что с мамой случилось?
— Бабушка только недавно призналась, что ее убили, но виновников так и не нашли. Я не стала папу спрашивать, не хочу его терзать, он и так очень замкнут. Это я жила и не знала матери, а он-то… — она сжалась. — Саша, пообещай мне! Я так хочу, чтобы ты играл. Очень хочу.
Под горлом стучало сердце. Я на маленькую долю секунды представил, что Насти нет рядом. Меня накрыло немыслимой чернотой, что способна не просто задавить, но и убить.