— Да как вам верить, если вы постоянно не договариваете? Скрываете переживания, прячетесь в коконе прошлых ошибок, а я не пророк и не экстрасенс!
Я понял, что ляпнул лишнее, но слово не воробей…
— Еще скажи, что у меня пятнадцать недель, и ребенок не твой.
— Я… — поперхнувшись ответом, я выдохнул горячий воздух в ладонь.
— Да, — Чудакова, запрокинув голову, горько засмеялась. В синих глазах переливались, как капли растаявшего снега, слезы. — Ты так подумал, когда мы были на УЗИ, просто не сказал вслух. Что ж ты сейчас не пнешь меня, как Иру? До сих пор считаешь каждый день беременности, потому что не до конца уверен, что ты отец.
— Это не так, Настя, умоляю, остановись.
— Не хочу тебя видеть… — прошипела незнакомым и далеким голосом Чудакова. — Можешь не считать ребенка своим, Гроза, потому что он мой!
Я потянулся обнять ее, успокоить, объяснить, что это просто недоразумение, какая-то путаница, но Настя шарахнулась от меня, как от прокаженного, и побежала через дорогу. Прыгнула в трамвай, и время на этом моменте заклинило.
Глава 67. Саша
Я просто перестал жить. Дышал, двигался, что-то делал, но не жил. Доказывать, бежать за Малинкой и умолять меня простить не собирался, потому что знал, что прав. Выяснять, как Ирина вывернула это, тоже не было желания, хотя я на каком-то остаточном шоке все-таки отправил сообщение Генри и Давиду и попросил помочь разобраться. Старые и верные друзья, готовые в любой момент прийти на помощь. Хотя я не верил, что Настя, даже если докопаюсь до правды, сможет меня понять и довериться. Все эти недомолвки порождают сомнения…
Да, я, признаю, были у меня страхи, что Настя носит не моего ребенка. Совсем чуть-чуть, но этого хватило для конца. Она чуткая, катастрофически категоричная девочка, пусть я и не говорил и не озвучивал свои переживания, но ее способность видеть мои эмоции сыграла с нами злую шутку.
А я ведь согласен был даже на это — воспитывать не своего ребенка. Готов был жить во лжи лишь бы только с ней.
Последние аккорды сыграны, инструменты спрятаны в чехлы, но в сердце все еще звучит музыка. Вечная, пронзительная, только для двоих.
Наверное, это все. Тот край, когда дальше бессмысленно идти. Я стоял в пустой квартире, что хранила ее запах, берегла вещи, даже творческий беспорядок на столе казался правильным и нужным. Я не шевелился и не знал, что… Делать. Дальше.
Не разуваясь, сел к инструменту, отбросил пленку и опустил пальцы на клавиши.
И дальше все было, как во сне. Секунды, дни, недели. Я просто провалился в черную бездну и не открывал дверь, не отвечал на звонки. Выходил из квартиры, только чтобы купить еще пару бутылок коньяка. Я пытался утопить боль, что разрывала изнутри, выжигала и мучила.
Не проверял соцсети, не звонил Насте. Не видел смысла. Если она не попыталась меня выслушать, увидела в моих глазах недоверие и отказалась, одним словом поставив точку, то зачем мне бороться? Зачем заставлять любить?
Хотелось не просто утопить боль, хотелось захлебнуться в ней и просто перестать существовать.
На комоде стояла не распакованная коробка. Мы привезли ее еще неделю назад, но Настя так и не добралась ее разложить. Я коснулся шероховатой бумаги и приоткрыл. Внутри лежали разноцветные нитки разной толщины. И вязанные вещи для малыша: пинетки, шапочки, свитера.
Я просто держал все это в руках и орал. Никогда не чувствовал себя большим ничтожеством, которое не может постоять за свое. Не может защитить то, что дорого.
Я зарос, глаза помутнели, волосы отросли и лезли в глаза. Я их бесконечно терзал пальцами, рвал и беззвучно кричал в пустоту. Не мог спать на нашей постели, потому что она пропиталась Настиным ароматом, а меня от этого еще сильнее погружало во тьму. Напивался до чертиков, сбивал пальцы на клавиатуре, обещал же — буду теперь играть, пока не посинею, и утром находил себя на коврике в углу комнаты, как брошенного пса.
На улице теплело, близились семестровые, но я просто забил: пусть увольняют, пусть гонят… Мне все равно.
— Саша, что ты творишь? — крепкая рука придержала дверь, а мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать по голосу Лёшку.
— Не видно? — ответил я и небрежно отбросил в сторону туфли.
Друг зашел следом и присвистнул.
— Да, прилично тебя накрыло, но ты о Насте подумал?
— Пришел нотации читать? — я вяло отмахнулся. — Можешь валить!
— Тебе снова в рожу дать, чтобы мозг вправить?