М а с т а к о в. Мне казалось, что у него очень развито чувство человеческого достоинства и он... не станет...
М е д в е д е в а. Не станет! Как же! Эдакий-то самолюб да стеснялся бы? Он же первое лицо на свете... ведь из его речей выходит, что когда он помрёт - и мир весь помереть должен, и солнце погаснет... вишь какой лакомый! Да ещё целует её иной раз, о господи! Вдруг заразит, а? Ведь это что же? За что?
С а м о к в а с о в (рычит). Это... я вам скажу... это уж я не знаю...
М е д в е д е в а. Ну, батюшка, тоже и все вы, мужчинки, хороши...
Е л е н а (предостерегая). Не слишком ли жёстко говорите вы? (Указывает глазами на Самоквасова.)
М е д в е д е в а (изменяя тон). Да. Забылась, пожалуй. Мать! Не за себя ожесточаюсь - за дочь... мне что себя жалеть? А дитя своё я обязана хранить... и больно мне видеть, как отравляют душу её смертной тоской... да!
С а м о к в а с о в (Мастакову). Вот положение, а? Вот - как тут, что вы скажете? (Взволнованно отходит прочь.)
М а с т а к о в (негромко). Не смеет умирающий тащить в свою могилу живого...
С а м о к в а с о в. А вот видите - тащит! Ненавижу я этого Васю. Иронический он человек, но - ничтожный!
М е д в е д е в а. Водицы бы мне, что ли...
С а ш а (из-за деревьев). Сейчас!
М е д в е д е в а. Сердце горит. О, господи... милосердный господь наш!.. Сохрани и помилуй юность... одари её радостями от щедрот твоих!
(Все замолчали, поникли. Саша приносит воду. С террасы, позёвывая, идёт Вукол Потехин.)
В у к о л (подходя). Я спал - одиннадцать часов подряд! Лёг - в восемь, встал в семь. (Оглядывает всех.) Я думал, вы чай пьёте. (Медведевой.) Почему, премудрая, у вас такое свирепое лицо?
М е д в е д е в а (встаёт). Да так... Пришла к чужим людям, нажаловалась, наскрипела... Простите... пойду домой.
Е л е н а. Посидите с нами!
В у к о л. Эге, да все вы чего-то... не в духе как бы?
М е д в е д е в а (покорно). Нет, пойду... Зина одна там...
В у к о л. А жених где же? (Ему не отвечают. Самоквасов смотрит на него сердито.) Ничего не понимаю! Заспался. (Самоквасову.) Тебе, Мирон, я чувствую, хочется пива выпить холодного.
С а м о к в а с о в. Мне? (Решительно.) Да, идём... мне очень хочется... вообще... (Быстро уходит.)
В у к о л (идя за ним). Стой! Куда ты?
Е л е н а (Медведевой). Посидите с нами, а?
М е д в е д е в а. Точит он её там... нет, я пойду! Вы простите... может, нехорошо говорила я...
Е л е н а. Не мы будем осуждать вас за это.
М е д в е д е в а. Ой, родная вы моя, тяжело бабой быть! Вы ещё не знаете этого, у вас вон дитя взрослое (кивает на Мастакова), а вот, погодите, когда народится много, да начнутся их юные годы...
(Ушли. Мастаков, посвистывая, смотрит на часы. Возвращается Елена.)
М а с т а к о в. Какая симпатичная старуха-то, а?
Е л е н а. Очень. Русская.
М а с т а к о в (оглянулся, тихо). Лена, как ты думаешь, могла бы она, из любви к дочери, к юной жизни, - совершить преступление? Возможно ведь, а?
Е л е н а (улыбаясь). Думаю - возможно.
М а с т а к о в (горячо). Великолепно! Ах, Лена, как это великолепно! Нет ничего лучше возможностей, и нет им границ, а?
Е л е н а. Я не думаю, чтобы именно она могла - пойми! Но - бывало, что матери делали преступления ради счастья детей, - ты это знаешь!
М а с т а к о в (задумчиво). Но... мне хотелось бы, чтоб и она могла... например - дать яду этому Васе. Она такая славная! Вот тема, а? Только матери умеют думать о будущем - ведь это они родят его в детях своих... (Задумался.) Что такое? Да, мне надо идти...
(Елена взглянула в лицо ему и идёт к дому. Он хмуро смотрит вслед ей.)
М а с т а к о в (вполголоса, неохотно). Ты не хочешь спросить, куда я иду?
Е л е н а (не оборачиваясь). Нет. Зачем? Ты сам сказал бы, если это нужно знать мне.
М а с т а к о в. Я? Сказал бы?.. Подожди минутки две.
Е л е н а (возвращаясь). Ни больше ни меньше?
М а с т а к о в (уныло). Знаешь - я разорву этот рассказ, а? Он плох.
Е л е н а (с оттенком строгости). Почему плох?
М а с т а к о в. Да вот... скажут - фантазия, выдумка... неправда, скажут! Зачем я читал им? Какие тяжёлые люди!.. Николай чем-то заряжен...
Е л е н а (подошла близко к нему, говорит сдержанно, с большой силой). Что тебе мнение этих людей? Это люди, не добитые судьбой, они осуждены на гибель своей духовной нищетой, своим неверием, - что тебе до них? Изучай их, и пусть они будут для тебя тёмным фоном, на котором ярче вспыхнет огонь твоей души, блеск твоей фантазии! Ты должен знать, что они тебя не услышат, не поймут - никогда, как мёртвые не слышат ничего живого. И не жди их похвал, они похвалят только того, кто затратит своё сердце на жалость к ним... любить их нельзя!
М а с т а к о в (обняв её, заглядывает в глаза ей). Когда, Лена, ты говоришь так... ты, добрая и нежная... мне даже немного боязно... Откуда у тебя эта... эта сила, Лена?
Е л е н а. Из той веры в будущее, которую ты внушил мне.
М а с т а к о в (радостно). Я? Это правда? Значит - я могу передать другим мою веру?
Е л е н а. О, да!
М а с т а к о в. Это меня... радует! (Оглядывается и - тихо.) Знаешь иногда мне кажется, что вся Россия - страна недобитых людей... вся!
Е л е н а (тревожно, с укором). Что ты говоришь? Стыдись! Это - не твоё!
М а с т а к о в (снова смотрит в глаза её). Да-а... ты - веруешь! Без колебаний!.. И я тоже могу так... Но - не всегда... Порой я живу в плену этих впечатлений и пока не одолею их - теряю себя, не вижу, где я, что отличает меня от этих людей. (Обнял её за плечи и тихо идёт.) Они входят в душу мне, точно в пустую комнату, сорят там какими-то увядшими словами и маленькими мыслями, тяжёлыми, точно камни... Я начинаю чувствовать осень в груди - и ничего, никого не люблю! Осень - это красиво, ярко, да...
Е л е н а. Но это - не твоё!
М а с т а к о в (оглядываясь). Нет, не моё, Лена... Знаешь - мы плохо устроились, дёшево, но - плохо! Живём, точно на улице... Глухо, никто не приезжает к нам... уже больше двух недель я не видел ни одного литератора... (За деревьями появляется доктор.) Только ты одна... ты, моя умница...
(С а ш а идёт.)
Е л е н а (нерешительно). Хочешь - уедем?
М а с т а к о в. Куда? И где у нас деньги?
С а ш а. Вам записка.