Она не думала о том, куда идет.
Неожиданно для себя она очутилась у дверей церкви и вошла в нее.
В церкви было почти темно, и только возле изображения Христа горела маленькая лампада.
Увидя святое изображение, донна Микаэла остановилась, как вкопанная. Именно сюда-то ей и не следовало приводить его.
Вдруг она вспомнила, что корона Младенца подкатилась под ноги Гаэтано, когда он готов был разразиться гневом против бандитов. Может быть, младенец Христос не хочет, чтобы она прогоняла джеттаторе.
Но у нее ведь были серьезные причины бояться джеттаторе. И с его стороны было нехорошо приходить на ее праздник. Она должна постараться отделаться от него.
Донна Микаэла быстро подошла к изображению Христа и устремила на него взгляд. Она не могла сказать своему спутнику ни одного слова.
Она припомнила, с каким состраданием она относилась к нему за то, что он, как и Гаэтано, был в заточении. Она так радовалась, что ей удалось выманить его на свободу.
А что она хочет сделать теперь? Она хочет снова ввергнуть его в темницу?
Она вспомнила отца и Гаэтано. Неужели это будет третий, которого она…
Она стояла и молча боролась сама с собой. Наконец джеттаторе заговорил первый.
— Ну, что же, синьора, не правда ли, с вас уже довольно моего общества?
Донна Микаэла сделала отрицательный жест.
— Вы желаете, чтобы я снова удалился в свою келью?
— Я не понимаю вас, синьор.
— О, вы отлично понимаете меня. С вами случилось сегодня что-то ужасное. Сегодня утром вы были совсем другая.
— Я очень устала, — уклончиво ответила донна Микаэла.
Джеттаторе ближе подошел к ней, как бы желая заставить ее сказать правду. Вопросы и ответы звучали быстро и отрывисто.
— Разве вы не видите, что ваш праздник постигла неудача?
— Я отложу его на завтра.
— Разве вы меня не узнали?
— Да, я видела вас раньше в Катанин.
— И вы не боитесь джеттаторе, нет?
— Прежде, ребенком, да!
— А теперь, теперь не боитесь?
Она не ответила:
— А вы сами боитесь себя? — спросила она.
— Говорите правду! — нетерпеливо сказал он. — Что вы хотели мне сказать, когда позвали меня сюда?
Она беспомощно оглянулась. Она должна же ответить ему, что-нибудь сказать. Ей вдруг пришла в голову мысль, которая ужаснула ее. Она взглянула на младенца Христа.
— Ты требуешь этого? — казалось, спрашивала она. — Я должна это сделать для чужого мне человека? Но ведь это значит лишить себя последней надежды.
— Я не знаю, смею ли я сказать вам то, что хотела, — произнесла она.
— Нет, вы сами видите, что не решаетесь.
— Я намереваюсь построить железную дорогу, вы это знаете?
— Да, я это знаю!
— Я хотела, чтобы вы помогли мне!
— Чтобы я помог?…
Трудно было произнести первые слова, а дальше пошло уже гораздо легче. И она сама удивлялась, как просто и естественно развивала она свою мысль.
— Я знаю, что вы инженер. Вы, конечно, понимаете, что мою дорогу надо строить без жалованья. Но а все-таки подумала, что лучше вам помогать мне, чем сидеть взаперти! Ведь вы бесцельно тратите свое время.
Он почти строго взглянул на нее:
— Вы понимаете, что вы говорите? Положительно это дерзкая просьба.
— Да, конечно, это дерзкая просьба.
Тогда бедняга начал запугивать ее.
— Но с вашей постройкой в таком случае случится вероятно то же, что и с вашим праздником.
Донна Микаэла разделяла его взгляд; но она считала, что ей закрыты все пути к отступлению и что ей следует заставить себя быть с ним милостивой.
— Мой праздник скоро будет в полном разгаре, — спокойно сказала она.
— Выслушайте меня, донна Микаэла, — сказал он. — Самое последнее, в чем разочаровывается человек, это в самом себе. Нельзя терять веру в самого себя.
— Нет, конечно, нельзя.
Он сделал движение, как бы задетый ее доверчивостью.
— Когда я впервые задумался над собой, — продолжал он, — я легко утешил себя. Произошло несколько несчастных совпадений, думал я, про меня начали говорить, а отсюда пошла и дурная слава. А это суеверие точно околдовывает всех. Встретится тебе человек, и вот уж он уверен, что его ждет неудача; а эта-то уверенность и порождаешь неудачу. Считаться джеттаторе — это несчастие хуже смерти, говорил я себе, но зачем же тебе самому верить в это.
— Это так безрассудно — сказала донна Микаэла.
— Да, разумеется. Почему в моих глазах будет сила, приносящая несчастье? И, думая так, я решил произвести опыт. Я отправился в один город, где меня никто не знал. На следующий день я прочел в газетах, что мой поезд раздавил жедезнодорожного сторожа. Я прожил в отеле всего сутки, когда увидал, что постояльцы разъезжаются, а хозяева в полном отчаянии. Что случилось? — спросил я. — Один из слуг заболел оспой. — О какое несчастье!
Тогда, донна Микаэла, я решил прекратить всякие сношения с людьми. Прошел целый год, и я успокоился. Я спрашивал себя, к чему мне продолжать эту уединенную жизнь. Я такой же безвредный человек, как и другие. Я никому не хотел зла. Зачем мне влачить в заключении жизнь какого-то преступника. Я решил снова вернуться к прежней жизни; тут как-то в коридоре я встретил патера фра Феличе. — Фра Феличе, где кошка? — Кошка? Какая, синьор? — Ну да, монастырская кошка, которая всегда приходила ко мне и пила у меня молоко, где она теперь? — Она застряла в крысоловке. — Что вы говорите, фра Феличе? — Она попала одной лапой в ловушку и не могла высвободиться. Так она и издохла с голоду на чердаке. — Что вы скажете на это, донна Микаэла?
— Разве вы виноваты в том, что кошка околела?
— Да, ведь я джеттаторе.
Она пожала плечами:
— Ах, какие глупости.
— Но спустя некоторое время во мне снова проснулось желание жить. Как раз в это время Гандольфо постучал в мою дверь и пригласил меня на ваш праздник. Почему мне было не пойти? Немыслимо верить самому, что одним своим появлением принесешь несчастье. Для меня было уже праздником, донна Микаэла, достать сюртук, вычистить его и одеться. Но когда я сошел на место празднества, оно было пусто, шел сильный дождь, ваши венецианские фонарики намокли, а у вас самой был такой вид, словно в один день вы постигли все мировое горе. Увидя меня, вы побледнели от ужаса. Я спросил кого-то: — Как фамилия урожденной синьоры Алагона? — Пальмери. — А, Пальмери, так она из Катании. Она узнала джеттаторе.
— Да, это правда, я вас узнала.
— Вы были так ласковы и добры ко мне, и меня так глубоко огорчает, что я испортил ваш праздник. Но теперь я вам обещаю держаться как можно дальше от вашего праздника и вашей постройки.
— Почему вы хотите уйти?
— Да ведь я джеттаторе.
— Я этому не верю. Я не могу этому верить.
— Я тоже этому не верю. И все-таки я уверен в этом! Видите ли, говорят, никто не может совладать с джеттаторе, если не обладает равной ему злой силой. Рассказывают, что один джеттаторе, увидав себя в зеркале, упал мертвым. Поэтому я никогда не смотрю на себя в зеркало. Значит, я сам верю в это!
— А я в это не верю, то есть, мне кажется, я поверила этому, когда увидала вас. Но теперь я этому больше не верю.
— И вы, может быть, хотите, несмотря на это, чтобы я работал на вашей железной дороге?
— Да, да, если только вы согласны.
Он снова подошел к ней, и они обменялись несколькими отрывистыми фразами.
— Подойдите к свету, я хочу видеть выражение вашего лица!
— Вы думаете, я притворяюсь?
— Мне кажется, вы просто хотите быть вежливой.
— Зачем мне стараться быть вежливой с вами?
— Эта железная дорога имеет лично для вас какое-нибудь значение?
— Она означает для меня и жизнь, и счастье.
— Как это?
— Она поможет мне завоевать того, кого я люблю!
— Очень любите?
Она не отрицала этого; он прочел ответ в выражении ее лица.
Тогда он опустился перед ней на колени и так низко наклонил голову, что мог бы поцеловать край ее платья.