Наконец Ларсен резко приподнялся, прошел вокруг стола и сказал:
— Давайте сыграем в «пятнистый» покер.
Пока я мыл посуду, он вынес свой чемодан и положил его на край стола. Затем он с задумчивым видом вытащил из кармана пистолет Инки и какое-то время пристально рассматривал его. На лице Энтона застыло неопределенное выражение — выражение, в котором смешались неуверенность, удивление и, как мне даже показалось, страх. Потом он упаковал пистолет в чемодан, закрыл его и затянул туго ремнями.
— Мы уходим сразу после игры, — сказал он.
Я даже не знал радоваться этому сообщению или нет.
Начальная ставка была десять центов, и как только началась игра, Ларсен тут же стал постоянно выигрывать. Это была очень странная игра, я был весь на взводе. У Гласса, сидящего рядом со мной, страшно опухла левая щека и ему все время приходилось щуриться сквозь правую линзу очков (левая треснула, когда Ларсен ударил его). Было ощущение, что мы играем на вокзале, просто так, чтобы убить время до прихода поезда — Ларсен так и не снял с себя шляпу. Тени со всей округи сползлись к нашему дому и в ожидании затаились. Я с детства считал, что тени — существа живые, не переменил своего мнения насчет них и сейчас. Обвернутая старой газетой лампочка бросала яркий конус света на часть стола, остальная же комната тонула во мраке. Он сказал, что после игры мы уедем отсюда. Но куда?
Все началось тогда, когда Ларсен выиграл уже с каждого из нас по пять долларов — именно тогда я услышал подозрительный шорох. Сперва я не придал ему особенного значения, потому что он был едва слышен и смешивался с постаныванием травы за окном, но с самого начала он насторожил меня.
Ларсен вскрыл короля и сгрёб одним движением руки со стола все деньги.
— Сегодня ты явно не сможешь проиграть, — заметил Гласс и улыбнулся. И тут же болезненно моргнул, гак как улыбка напомнила ему о недавнем инциденте: причинила боль его пораненной щеке.
Ларсен нахмурился. Он, казалось, был совершенно равнодушен к своему везению и к замечанию Гласса. Его маленькие поросячьи глазки продолжали беспорядочно метаться из стороны в сторону, что меня лично стало уже больше чем раздражать. Я стал прикидывать: «Может, он и убил Инки Козакса, допустим. Гласс и я для него ровным счетом ничего ценного не представляем. Может, он как раз сейчас обдумывает, как с нами расправиться. Или решил использовать нас для чего-то и думает, как много нам можно рассказать. Если он затеет что-нибудь, я тут же опрокину этот стол ему на голову. Обязательно опрокину, главное успеть это сделать…» Я начал смотреть на него другими глазами, теперь он был для меня совершенно посторонним, несмотря на то, что я знал его в течение десяти лет, он был моим боссом и платил отличное жалование.
И тут я снова услышал этот звук, на сей раз он был более отчетливым. Это был очень специфический звук, который сложно описать — нечто похожее должна была издавать завернутая во множество одеял и пытающаяся из них выкарабкаться наружу крыса. Я поднял глаза и заметил, что и без того бледное лицо Гласса теперь стало просто белым. Синяк на его левой щеке проступил сильнее.
— Моя черная пуля добавляет десять центов, — сказал Ларсен и толкнул монету в общую кучу.
— Я с тобой, — поддержал его я и кинул туда же два пятицентовика. Мой голос показался мне таким сухим и сдавленным, что я перепугался.
Гласс вложил свои деньги и раздал всем еще по одной карте.
Теперь уже я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица — мне показалось, что странный звук исходил прямо из чемодана Ларсена, а ведь я прекрасно помнил, что он уложил пистолет Инки таким образом, что он был направлен мушкой в противоположную нам сторону.
Шорох становился все громче. Гласс, конечно, не мог сидеть спокойно, чтобы ничего не ляпнуть. Он чуть отодвинул назад свой стул и зашептал: «Мне показалось, что я слышал…»
Но закончить ему не удалось: Ларсен метнул в него полный безумия убийственный взгляд и Глассу вновь пришлось образумиться и несколько неуклюже завершить: «Мне показалось, что я слышал, как прошел одиннадцатичасовой поезд».
— Сиди тихо и не дергайся, — властно сказал Ларсен, — сейчас только без пятнадцати одиннадцать, ты ничего не слышал. Мой туз добавляет десять центов.
— Поддерживаю, — прохрипел не своим голосом я.
Я не понимал того, что говорю. Мне хотелось вскочить с места и вышвырнуть чемодан Ларсена подальше за дверь, я хотел сбежать… Но я сидел не двигаясь. Все мы сидели, не двигаясь, пребывая в каком-то оцепенении. Мы не осмеливались шелохнуться по той причине, что если бы мы это сделали, то автоматически признали бы невероятное, невообразимое, ошеломляющее… Итак, мы постепенно сходили с ума. Я снова облизал языком свои истрескавшиеся губы.