Я всматривался в карты, тщетно пытаясь выбросить из головы все постороннее. К этому моменту все карты были на руках. У меня был валет и кое-какая мелочь, кроме того я вычислил, что моя лежащая вниз картинкой карта тоже была валетом, итого пара валетов. Гласс нам уже продемонстрировал своего короля. Однако туз Ларсена был и оставался самой сильной картой в игре.
А звук все не прекращался. Шуршащий, скребущийся, проникающий в самое сердце. Приглушенный звук.
— Я повышаю ставки еще на десять центов, — громко сказал Гласс. У меня возникло такое подозрение, что он сказал это только для того, чтобы заглушить этот страшный, леденящий душу шорох, а не потому, что его карты были особенно хороши.
Я с деланным любопытством повернулся к Ларсену, будто мне неожиданно стало интересно, как он отреагирует на слова Гласса — будет дальше повышать или спасует. Теперь его глаза не бегали по сторонам, а неотрывно смотрели в одном направлении — на чемодан. Его рот скривился в безобразной усмешке. Через несколько мгновений его губы зашевелились. Его голос был таким низким, что я с трудом разбирал слова:
— Еще десять центов. Знаешь, это я убил Инки. Что там говорит твой валет, Безносый?
— Повышает ставку, — машинально ответил я.
Его ответ последовал таким же едва различимым голосом:
— У тебя нет ни единого шанса на выигрыш, Безносый. Но понимаешь, в чем загвоздка — он не имел при себе денег, хотя утверждал обратное. Я вычислил местонахождение его тайника — он прятал их в своей комнате. Однако я не могу выполнить эту часть работы сам, полицейские легко опознают меня. Вот тут вы мне и пригодитесь. Вы легко и быстро сделаете это для меня. Именно поэтому мы направляемся сегодня ночью в Нью-Йорк. Еще десять центов. Что скажешь?
— Я понял тебя, — услышал я свой собственный голос.
Шум прекратился. Прекратился не постепенно, а внезапно, сразу. И тут мне в десять раз больше захотелось вскочить со своего места и что-нибудь предпринять, но я буквально прирос к стулу.
Ларсен медленно перевернул лежащую на столе карту. Бубновый туз. И снова я едва слышал его слова:
— Два туза. И вот еще что — маленький пистолет Инки не сумел защитить его. У него даже не было шанса пустить его в ход. Трефы и бубны. Две пули. Я выиграл.
В следующее мгновение это случилось.
Мне кажется, что нет необходимости много распространяться о том, что мы сделали потом. Тело мы похоронили недалеко от дома, среди морской травы. Подчистили все в доме и, отъехав пару миль на машине, оставили ее. Пистолет мы взяли с собой, разобрали на части, расплющили их до неузнаваемости булыжником и повышвыривали в залив. О деньгах Инки мы больше ничего и выясняли, да и не пытались. Полиция до нас так и не добралась. Мы считали себя счастливчиками, что нам удалось так ловко замести следы после случившегося.
Ибо дым и пламя внезапно вырвались из маленьких круглых дырочек и весь чемодан запрыгал и задергался от отдачи: восемь свинцовых пуль рассекли Энтона Ларсена пополам…
ТЕОДОР СТАРДЖЕН
ОНО
Перевод с английского С. Милова
Оно шло по лесу.
Оно никогда не рождалось, и все же существовало. Глубоко в земле, в перегное, под сосновыми иголками, горел огонь.
Он не давал дыма. В жаре, тьме и разложении заключалась жизнь, но жизнь, противоположная той, что берет свое начало от весенней прохлады, света и пения птиц. Оно получило жизнь, но оставалось мертвым. Бездыханное, оно шло по лесу, безжизненное, оно было видящим, мыслящим и обладающим огромной, страшной силой…
Оно выбралось из тьмы и теплого рыхлого перегноя в утреннюю прохладу. Оно было воистину громадным и состояло из бесчисленных, беспорядочно налепленных друг на друга комьев грязи, некоторые из них при его передвижении отпадали по дороге и, шевелясь на земле, таяли, подобно сахару в кипятке, превращаясь в светящуюся лесную пену.
Оно не знало жалости, любви, не знало ни красоты, ни веселого смеха. Оно обладало большой энергией и развитым интеллектом. Скорее всего, его невозможно было уничтожить. Оно выкарабкалось наружу из лесного перегноя и залегло, пульсируя, на солнце. Струпья его мокро сверкали в золотистом свете: часть их была похожа на какие-то болезненные вздутия, которые шелушились и осыпались. Чьи мертвые кости дали ему очертания и форму человекоподобного существа?