— Конечно, господин поручик — отвечал Марко Поло и поглядел на меня застывшим взглядом.
И вот он уже исчез… но и казарма, только что сверкавшая в лунном свете, исчезла, исчезли бледные избы, рассеянные по равнине, и я увидел себя самого, как иногда видишь себя самого во сне… старше на десять лет, с большой темной бородой, со шрамом на лбу, лежащим на носилках посреди поляны, около меня на коленях красивая женщина с рыжими волосами, закрывшая лицо руками, рядом со мной мальчик и девочка, темный лес на заднем плане и два охотника с факелами поблизости… Вы удивляетесь, не правда ли, Вы удивляетесь?
Я действительно удивлялся, потому что то, что он мне описывал, было как раз той картиной, которой должна была закончиться сегодня вечером в десять часов моя пьеса и в которой он должен был играть умирающего героя.
— Вы сомневаетесь, — продолжал фон-Умпрехт, — и я нисколько не могу сердиться на Вас за это, но сейчас я положу конец Вашему недоверию.
Фон-Умпрехт опустил руку в карман сюртука и вынул запечатанный конверт.
— Прошу Вас, посмотрите, что написано на обороте.
Я прочел громко: «Нотариально запечатано 4 января 1859 года, открыть 9 сентября 1868 года». Под этим находилась подпись лично знакомого мне нотариуса, доктора Артинера в Вене.
— Это сегодня, — сказал мне фон-Умпрехт. — И сегодня как раз прошло десять лет после загадочной встречи с Марко Поло, которая таким образом получает развязку, но не разъяснение. Ибо из года в год судьба как будто играла со мной в капризную игру, самым странным образом колебались возможности осуществления этого предсказания, исчезали, становились неумолимо достоверными, уносились и возвращались… Но позвольте мне вернуться к моему рассказу.
Видение продолжалось не дольше, как одно мгновение, ибо еще доносился из казармы громкий смех поручика, который я слышал раньше, чем появилось видение. И вот Марко Поло опять стоял передо мной с улыбкой, о которой я не мог бы сказать, была ли она страдальческой или насмешливой. Он снял цилиндр, и сказал:
— Доброго вечера, господин поручик, я надеюсь, Вы остались довольны, — повернулся и медленно пошел по направлению к городу. На другой день он уехал.
Моей первой мыслью, когда я возвращался к казарме, было то, что Марко Поло, быть может, с помощью неведомого помощника, посредством каких-нибудь зеркал вызвал это явление. Когда я шел через двор, я увидел к своему ужасу, что юнкер все еще стоит в положении распятого, прислонившись к стене. Слышно было, как внутри в большом возбуждении говорили и спорили. Я схватил юнкера за руку, и он тотчас же проснулся, нисколько не был удивлен и только не мог объяснить себе возбуждения, в котором находились все офицеры полка. Я сам вмешался сейчас же с каким-то ожесточением в возбужденный, но пустой разговор, который возник по поводу всех тех странностей, которых мы были свидетелями, и говорил должно быть, не умнее других. Вдруг полковник воскликнул:
— Ну-с, господа, я готов биться об заклад, что я еще доживу до ближайшей весны! Сорок пять против одного!
И он обратился к одному из наших офицеров, поручику, пользовавшемуся славой игрока и спорщика.
— Вы держите?
Хотя и ясно было, что тот, к которому обращались, с трудом устоял против искушения, но, очевидно, он нашел невозможным держать пари относительно смерти своего начальника с ним самим, и поэтому ом молча улыбался. Должно быть, он потом пожалел. Потому что уже через дне недели, на второе утро больших императорских маневров, наш полковник упал с лошади и умер на месте. При этом мы все заявили, что не ожидали ничего другого. Я же с этой поры начал думать с беспокойством о ночном предсказании, о котором я из странной робости не сообщил никому. Только на Рождество по случаю одной поездки в Вену открылся я одному товарищу, некоему Фридриху фон-Гулянд, Вы, может быть, слыхали о нем, он писал красивые стихи и умер очень молодым… Ну, так вот, с ним мы набросали схему, которую Вы найдете в этом конверте. Он держался того мнения, что такие случаи не должны быть потерянными для науки, хотя бы в развязке своей они оказались и неверными. С ним мы были у доктора Артинера, на глазах которого запечатали эту схему в этот конверт. Он хранился до сих пор в канцелярии нотариуса и только вчера, по моему желанию, был доставлен мне. Должен признаться, что серьезность, с которой Гулянд отнесся к этому делу, сначала меня расстроила, но когда я больше не видел его и в особенности, когда он вскоре после этого умер, вся история стала казаться мне смешной. Прежде всего мне стало ясно, что судьба моя всецело в моих руках. Ничто в мире не могло заставить меня 9 сентября 1868 года в десять часов вечера лежать на носилках с большой темной бородой; я мог избежать леса и поля так же, как мог не жениться на женщине с рыжими волосами и не иметь детей. Естественно, чего, быть может, я не сумел бы избегнуть, это — несчастного случая или дуэли, от которой у меня остался бы шрам на лбу. Я, значит, успокоился на первое время.