Ибо, конечно, здесь имело место воровство, и Прентиналья напрасно пытался меня мистифицировать своими сказками. Но какие же были для этого у него мотивы? Я слегка досадовал на него за нелепую болтовню. Он считал меня очень легковерным, но я совершенно не был расположен позволить смутить себя подобной чепухой. Воровство показалось моему другу Прентиналье слишком простым объяснением, и он заменил его другим, которое было приятнее его воображению. Но это воровство, даже просто как воровство, было любопытным, ибо побуждения, в которых скрывалось какое-то определенное желание, оставались непонятными. Не прибегнул ли к такому средству какой-нибудь пылкий коллекционер, чтобы завладеть этим занимательным произведением? Но какое отношение могло все это иметь к сверхъестественным происшествиям, которые, по словам Прентинальи, разыгрывались в Венеции и к которым я относился весьма недоверчиво?
Размышления мои были прерваны раздавшимся подле меня кашлем сторожа. Долгое мое пребывание перед витриной привлекло его внимание. Без сомнения, на обязанности этого человека лежало наблюдение за посетителями, а мой вид должен был показаться ему подозрительным. Как бы от избытка усердия он не вздумал меня задержать! Это скомпрометировало бы меня в глазах синьоры Вераны, к которой я должен был завтра отправиться; таким образом коварный венецианский дворянин сыграл бы со мной злую шутку. Но я ничего не сделал, чтобы заслужить его недоброжелательство. А то что он вообще был коварен, он достаточно доказал уже своим таинственным исчезновением, и не было надобности еще в других деяниях.
Подобные мысли забавляли меня, в то время как я пешком возвращался в свой отель. Я продолжал думать о том же и вечером, после обеда, сидя в кафе Флориан.
Я находился там не один, несмотря на то, что со мной «под китайцем» не было никого из товарищей прежних дней, ни Прентинальи, ни Сперлинга, ни Гогенберга. Помимо воли, я привел туда с собой моего неведомого венецианца. Я явственно видел его тонкое, насмешливое лицо и задавал ему вопросы, полные любопытства. Что делал он в жизни такого, что запечатлелось этой улыбкой, снисходительной и меланхоличной? По покрою своего платья и форме парика, он был современником Венеции XVIII века и несомненно знал все ее наслаждения, всю сладость и утонченность ее жизни. Он, без сомнения, много любил и был любимым. О чем думал он, гуляя под этими самыми аркадами Прокураций, в треуголке и бауте, с лицом, скрытым маской из белого картона? И от всего, что он делал, от всего, чем он был, остался только этот хрупкий бюст с насмешливыми глазами и тонким ртом, загадочный бюст, которому факт его исчезновения, во всяком случае необычайного, придавал еще больше загадочности.
На этот раз синьора Верана оказалась дома, ибо на мой звонок ответило лязганье цепочки у замка большого портала. Приоткрылась щелка, и я толкнул дверь. Я оказался на узком дворе. В глубине, под аркой, начиналась широкая каменная лестница. Направо — другая дверь, довольно низкая и расписанная той же бледно-зеленой краской, как и ставни mezzanino. Вскоре я услышал за дверью тяжелые и заглушенные шаги. Немного погодя, чья-то рука подняла засов, и я очутился лицом к лицу с синьорой Вераной. Это была женщина лет шестидесяти, низенькая, коренастая, одетая в черное, с квадратным лицом, глубоко сидящими глазами, желтой кожей и седыми волосами. С виду подозрительная и молчаливая, она рассматривала меня с любопытством, лишенным доброжелательства. Однако, при имени Прентинальи ее лицо озарилось подобием улыбки, и она сделала нечто в роде реверанса, не лишенного достоинства. После этого началась беседа. Синьора слушала меня, опустив глаза. Когда я с грехом пополам закончил речь, — так как мой венецианский язык далеко не безупречен, — сеньора Верана снова улыбнулась. Очевидно, я теперь оказался ей более симпатичным, чем в первую минуту, и она почти участливо сказала в ответ:
— Синьор Прентиналья сказал верно: mezzanino сдается. Но предупредил ли он вас, что в комнатах долго никто не жил и что вам придется быть там в совершенном одиночестве, так как нет сообщения с другими частями дворца?
Mezzanino в самом деле, как сказала синьора Верана, представлял совершенно изолированное помещение. Входом в него служила зеленая дверь, на пороге которой мы беседовали. Лестница, замеченная мной в глубине узкого дворика, вела в другие этажи. В один из этих этажей должна была переселиться синьора Верана, если бы сдала mezzanino, в котором она временно занимала одну комнату. При этом она не отказалась бы, в случае если я поселюсь у нее, принять на себя уборку и присмотр за моими комнатами, несмотря на все неудобства, связанные с такими обязанностями.