Мне казалось вполне естественным приписать его перемене погоды. Не считая нескольких туманных и дождливых дней, весь октябрь был прекрасным; но вот уже несколько дней, как температура стала заметно понижаться. Именно это и побудило меня отдать распоряжение синьоре Веране купить дров, что и привело к моему открытию. Комнаты палаццо Альтиненго требовали основательного отопления. Большой камин лепного зала удивительно подходил для жаркого огня. Я решил сделать опыт.
Муранские стекольщики пользуются для топки своих печей длинными и толстыми кусками стволов, доставляемыми с соседних Альп. Размеры высокого камина желтого мрамора позволяли воспользоваться ими. Они пылали там, рассыпая искры, и оставляли чудесные угли, сиявшие как драгоценные камни. Это великолепие огня чудесно сочеталось с великолепием золотой лепки, фаянса и мелких украшений, а в воздухе разливалась удивительная теплота, которая мне, при моем болезненном состоянии, доставляла большое удовольствие.
Плохое самочувствие и привлекательность первых жарких осенних каминов побуждали меня еще более обычного сидеть дома. Если я и выходил, чтобы позавтракать в ресторане, то отправиться второй раз под вечер ради обеда я уже не мог себя заставить. Я предпочитал доставать из шкафа кое-какую провизию, заготовленную по моему распоряжению синьорой Вераной и импровизировать на уголке стола легкую пищу. Таким образом, я покидал не более одного раза в день палаццо Альтиненго и часто при этом не добирался даже до площади Сан-Марко, а удовлетворялся маленькой ближней тратторией, что сокращало время моего отсутствия и позволяло быстро возвращаться в палаццо.
Именно во время этих отлучек, столь кратких, чаще всего возобновлялось мое недомогание, о котором я говорил; но смутная тоска, сопровождавшая его, тотчас же ослабевала, лишь только я приближался к дому. Часто я почти бегом добирался до Кампо Санта Маргерита и до Кармини. Стоило мне завидеть полуразрушенный фасад палаццо Альтиненго, его пузатые балконы, ставни без створок, окна с позеленевшими стеклами, портал с двумя колоннами, увенчанными лепными вазами, как припадок ослабевал. И однако же ничто не звало меня в этот дом. Меня не ждали там ни дружеская улыбка, ни лицо любимой, ни шаги близких, ни чей-либо дорогой голос, ничего такого, что обычно нас встречает, когда мы возвращаемся домой. Никакие воспоминания не обитали в полупустых комнатах этого жилища, случайно ставшего прибежищем моего меланхолического одиночества. И, несмотря на это, я торопился вернуться туда, как только тоска начинала гнать меня с узких венецианских переулков, некогда столь мной любимых. Я там искал приюта, с бьющимся сердцем и отяжелевшими ногами.
Это повторялось настолько часто, что я стал стараться не подвергать себя такой опасности. Мало-помалу я отказался от обедов в траттории, и с той поры повел существование совершенного затворника. Окончив утренний туалет, я покидал свою комнату с мифологическими медальонами и мозаичными гирляндами и располагался в лепном зале. Синьора Верана разводила огонь в камине желтого мрамора. Длинные поленья были сложены на мозаичном полу в достаточном количестве, чтобы поддерживать пламя в течение дня и части ночи; ибо по вечерам я засиживался там долго. Время проходило в нескончаемой мечтательности, среди которой я забывал бег часов. Синьора Верана была единственным существом, нарушавшим мое одиночество; но я почти не замечал ее присутствия. Я никого не принимал у себя, в палаццо Альтиненго. Прентиналья и лорд Сперлинг не возвращались; без сомнения, они все еще путешествовали в Сицилии. Прентиналья ни разу не дал мне знать о себе. Все же порою раздавался звонок. Почтальон от времени до времени приносил мне письма из Парижа. Я не мог не сообщить своего адреса моему врачу, доктору Ф., и двум-трем друзьям. Почтальон опускал письма в предназначенную для этой цели корзину, которая висела на конце веревки, спущенной из окна моего вестибюля на маленький дворик, — венецианский обычай, которым я тоже пользовался.
В общем, я довольно хорошо переносил свое почти абсолютное одиночество, обусловленное моим затворническим существованием в палаццо Альтиненго. Впрочем, если бы даже здоровье и позволяло мне посещать то место Венеции, «где все встречаются», именно площадь Сан-Марко и ее кафе, как я делал это в течение первых недель пребывания, — одиночество мое мало бы нарушилось. Я всегда избегал в Венеции завязывать знакомства. Мое общение ограничивалось там Прентинальей и лордом Сперлингом. Что до парижских знакомцев, то время года в достаточной мере от них меня ограждало. Парижане — сентябрьские гости. В половине октября даже самые упорные из них уезжают. А в ноябре Венеция вновь становится всецело венецианской.