Винченте Альтиненго появлялся в зеркале высокой двери не каждый вечер в одинаковом виде. Он всякий раз дожидался часа, когда я зажигал свечи, но представал предо мною не всегда в табаро, с треуголкой на голове и с лицом под маской, как в первый раз. Иногда он сидел, опершись локтем о стол; иной раз стоял у окна и как будто смотрел на улицу. Довольно часто случалось ему прохаживаться вдоль и поперек зала с видом человека, погруженного в размышления. Это разнообразие положений было не единственным новым явлением. Происходило еще другое изменение, которое сказывалось с каждым днем все сильнее. Именно, мало-помалу стала меняться степень плотности образа. Вначале, как я сказал, тень Винченте Альтиненго казалась чем-то нематериальным, невесомым, и притом была бесцветной, туманно-сероватого оттенка; но вскоре мне начало представляться, что она приобретает вес и становится более вещественной. В то же время она стала окрашиваться в цвета все более реальные, пока еще очень бледные, но уже заметно различавшиеся между собой. Винченте Альтиненго, по мере того, как происходило это изменение, все менее и менее начинал походить на призрак. По истечении некоторого времени я уже мог различать оттенки тонов его одежды и характер материи. Лицо и руки понемногу становились как у живого.
Я с интересом следил за этим. С любопытством и вниманием, ставшими уже привычными, я рассматривал своего ночного приятеля. Я наблюдал, как он прохаживается в глубине высокого зеркала. Он жил в своем одиночестве, как и я в моем; мы пребывали лицом к лицу, и лишь тонкая пластинка стекла разделяла два мира нашего обоюдного одиночества.
Такое положение вещей продолжалось некоторое время. Меж тем, появления Винченте Альтиненго, в начале весьма краткие, становились все более продолжительными. Часто, при своих первых приходах, призрак с некоторым трудом принимал обличье и, достигши предела возможной для себя ясности, он рассеивался постепенно, тускнея прежде, чем исчезнуть. Теперь он гораздо быстрее приобретал облик реальности и сохранял его до той самой минуты, когда начинали гаснуть свечи.
Хотя я и быстро освоился с моим своеобразным посетителем, все же предо мной вставал один вопрос. Замечал ли Винченте Альтиненго мое существование? Мог ли он меня видеть так же, как я видел его? До сих пор ни один признак не позволял мне предположить подобное, но настала минута, когда стало возможным полагать иначе. В тот вечер Альтиненго прохаживался, заложив руки за спину; вся его фигура в тот вечер была видна особенно отчетливо. Внезапно он остановился, резко повернулся в мою сторону, сделал жест удивления и затем продолжал прогулку; но заметно стало, что он озабочен. Ясно было, что Альтиненго что-то смутило, и что, быть может, причиной его смущения был я.
Мысль эта не покидала меня и в следующие вечера, так как беспокойство Альтиненго усиливалось. Оно проявлялось в его взволнованном виде, во взглядах, бросаемых им в том направлении, где я находился, в некоторых его жестах и позах. Альтиненго следил за мной, то открыто, то исподтишка. Иногда он внезапно вставал с кресла, в которое только что уселся, несколько раз обходил комнату кругом, потом застывал на месте, насторожив зрение и слух. Не раз видел я, как он протирал глаза, точно человек, старающийся избавиться от обмана зрения. Но настал вечер, когда последние мои сомнения должны были рассеяться, и вот в силу каких обстоятельств.
В этот вечер Альтиненго довольно уже долго прогуливался по залу, как вдруг я увидел, что он направляется к одной из дверей. По его жестам я понял, что к нему вошел посетитель, и, хотя сам этот посетитель оставался для меня невидимым, мне стали ясны цель визита и предмет разговора. Речь шла несомненно обо мне. Альтиненго рассказывал о необыкновенных явлениях, которые ему приходилось наблюдать. Он отвергал возражения своего собеседника. Тот, по-видимому, пытался внушить ему, что все это — игра воображения, но Альтиненго качал головою, как человек, не желающий слушать никаких доводов. Альтиненго и я существовали друг для друга!
Следствием этой уверенности с моей стороны явилось сильнейшее желание войти в сношения с существом столь близким и одновременно столь далеким от меня, и мне казалось, что и Альтиненго хочет того же. Надо ли было удивляться взаимности наших чувств? Не свел ли таинственный случай нас вместе, меня, парижанина наших дней, и его, венецианца былых времен? Не было ли в этом некоего предназначения судьбы? Не оказались ли мы оба во власти таинственного стечения обстоятельств, пожелавших, чтоб этот старый заброшенный палаццо стал местом нашей встречи? Странное приключение, которое я, хоть и не был ничем к нему подготовлен, принял без всякого удивления… Да и почему бы мне было не принять его, раз оно пришло ко мне так просто, так естественно? Оно не было результатом вызывания духов или какого-нибудь колдовства. Несколько мелких, разрозненных фактов незаметно привели меня к нему. Зачем мне было от него уклоняться, раз оно само шло мне навстречу? И, наконец, разве для меня, гостя Винченте Альтиненго, не было долгом простой вежливости протянуть руку его тени?