Забегаем к нему домой, и я вижу огромного свирепого кота. Ну, думаю, будет дело.
Котяра увидел нас, выгнулся и стал привычно царапать ковер.
— Ах, зверюга! — рассвирепел Курбан и, вытащив напильник, попытался было подпилить когти… Кот вонзил зубы в руку хозяина и в блестящем прыжке достиг верха шкафа.
— Не с того бы начал! — кричу я Курбану. — Нужно начинать в детском возрасте! А сейчас уже поздно.
— И тут обошел, — закряхтел Курбан. И со злобой оглядел свою комнату. В комнате были разбросаны кислородные подушки и пять аквариумов, о которых я в прошлом году говорил, будто они вошли в моду, и много еще такого хлама, какого в нормальной квартире не бывает.
Я тоже осмотрел эту комнату и подумал, что зависть — дело разорительное. А вы как считаете?
Перевод Р. Бикчентаева.
САРВАР
«Дорогая мама! Моя учеба подходит к концу, скоро приеду домой, но, наверное, не один. Со мной приедет Сарвар. Я вас обязательно должен познакомить. Сарвар умница и сладкоежка, так что готовь к нашему приезду пончики с повидлом, какие ты одна на свете умеешь делать. По секрету сообщаю, что я кое-что купил и, может быть, к свадьбе. Сарвар подарки одобряет, но ругает меня за то, что я не хочу сначала съездить к ним в деревню, познакомиться с родителями. Мы буквально влюблены друг в друга и все дни проводим вместе», — писал я матери из города за неделю до окончания трехмесячных курсов по повышению квалификации.
Зачеты мы сдали успешно. Я заранее накупил подарков, чтоб не бегать в последний день по магазинам, а сразу ехать домой. И, действительно, в тот день нам удалось попасть на утренний автобус, и к вечеру мы были уже дома.
Отряхнув снег в сенях, я первый прошел в дом.
— Вот и мы, мама, — сказал я, обнимая мать, — как здоровье, что новенького?
— Слава богу, все кажется здоровы, — сдержанно ответила она, отстраняясь, — как ты?
— У меня все отлично, — я, как фокусник, вынимал из чемодана подарки: пальто с меховым воротником, калоши, чай, лимоны и другую мелочь, — а это тебе.
— Спасибо, спасибо, да будет все это к добру! — строго глядя на меня, сказала она.
— Мама, что с тобой, почему ты не рада, — удивился я ее холодности, — ты болеешь?
— А где же Сарвар? — вместо ответа спросила она.
— Там, в сенях, отряхивается, — сказал я, — мы, оказывается, соседи, а до сих пор не знали друг друга.
— Ну, ну, — задумчиво сказала она и опустила голову.
— А вот и Сарвар, — сказал я.
Веселое «здравствуйте» произвело на маму, по-видимому, большое впечатление. Вместо ответа она, прикрыв рот ладонью, широко раскрытыми глазами рассматривала нас обоих и молчала.
— Ну что же ты стоишь, приглашай в дом, — подсказал я, чтоб сдвинуть остолбеневшую матушку с места.
— Проходите, проходите, — наконец спохватилась она и захлопотала возле стола, а я тем временем вынул из чемодана подарки для любимой: модельные туфли и одеколон «Красная Москва».
За чаем я хотел расспросить маму обо всем, но каждый раз она убегала на кухню и принималась греметь там посудой. Мы обсудили план действий и решили после чая сбегать на почту.
Первой, кого мы встретили на почте, оказалась Тазгима. Она сидела за столом, грызла карандаш и что-то писала. Я никогда не видел ее такой бледной и грустной.
— Да это же Тазгима, — воскликнул я и бросился к ней, — сейчас я вас познакомлю.
Но Тазгима при виде меня выскочила из-за стола, обежала его с противоположной стороны и исчезла за дверью. Я с распростертыми объятиями бросился за ней вслед.
— Тазгима, — крикнул я, — это я, Фарит, постой. Куда же ты?
— Все знаю, — не оборачиваясь, крикнула она, перепрыгивая забор и скрываясь за домом. Я вернулся ужасно расстроенный.
— Ты не ошибся? Может быть, это не Тазгима? Признайся, что ты хотел меня разыграть? — посыпались веселые вопросы, а я не знал, что ответить, и молчал.
— Вот так встреча! Увидела и бежать! — мрачно думал я по дороге домой, не зная, как все это объяснить. — Сарвар смеется надо мной. И правильно! Сам прожужжал о ней все уши, а она даже меня не узнает.
Вечером ко мне пришли гости, соседи и родственники. Я вдумчиво пел и озабоченно плясал, пытаясь понять поведение Тазгимы. И мама смотрела на меня так, будто хотела мне что-то сказать, но, видимо, при гостях не решалась.
— Неужели можно разлюбить человека за какие-то несчастные девяносто дней, а, может быть, я и сам виноват — не мог решиться написать письмо, стеснительность заела, — тоскливо размышлял я и пел подряд песни, которые знал. Сердце мое разрывалось от неизвестности и сжималось от тоски. И вот в тот момент, когда я собирался запеть, хотя и подходящую к случаю, но вообще-то женскую песню «Беспокойная я, успокой ты меня», мне показалось, что с улицы в окно на меня пристально, не мигая, смотрит Тазгима.