Я застыл с открытым ртом, но в следующую же секунду, как пуля, вылетел на улицу. Буран бросал снежные комья в лицо, слепил глаза. Видимость была отвратительная. Я хотел выбежать в ворота, но ошибся на полметра и ударился лбом о столб. Когда глаза мои открылись, у окна никого не было, только снежные вихри заметали чьи-то следы.
Дома мама и Сарвар бросились ко мне.
— Что случилось? — спросили они хором. Мама заплакала. Я закрыл лоб носовым платком и сказал: — Тазгима!
— О горе мне! Я так и знала! Чем она тебя? — запричитала мама.
— Столбом, — еще плохо соображая, простонал я, и в этот момент в дом вбежала Тазгима. Я схватил ее за руки и буквально взмолился: — Что с тобой, Тазгима, почему ты бегаешь и прыгаешь от меня? Я все время думал о тебе… хотел познакомить…
Щеки Тазгимы зарумянились. В эту минуту она показалась мне красивее всех на свете.
— Это я виновата, Фарит, — смеясь и плача проговорила она, — я подумала…
— Нет, нет, это моя вина, дети, — возразила мама, — это я первая решила, что Сарвар девушка. Это я показала Тазгиме твое письмо, вот оно! О, аллах, но разве можно так драться, Тазгима!
Я схватил письмо, прочитал его и в сердцах, забыв о шишке, сам стукнул себя по лбу кулаком.
— Во всем виноват, конечно, я, — простонал я, почти теряя сознание.
— Ах, вот оно что! — засмеялся Сарвар, придерживая меня за шиворот, — тогда больше всех виноват Касим-атай. Он все любит делать по-своему. Это он обвел женщин вокруг пальца. «Мне, — говорит, — и знать не обязательно, кто будет — мальчик или девочка, Сарвар будет…», — и ни с места. И вот теперь сам шайтан не разберет, кто я такой.
— Это легко установить, — сказал я, — покажи скорее документы. Мы расхохотались и пошли к гостям, которые тут же, естественно, поинтересовались: откуда на моем лбу появилась такая большая синяя шишка.
— Сам удивляюсь, — сказал я, — пробовал ее обратно забить — ничего не получилось, только видеть стал плохо.
— Значит, это глаз, — развеселились все.
Тяжелый груз свалился с моих плеч, но особенно радовались мама и Тазгима. По-видимому, они окончательно убедились, что Сарвар не сноха, а веселый парень и мой друг. Конец вечеринки прошел просто замечательно. Только к утру разошлись, а я пошел проводить Тазгиму. Теперь на улице было тихо, снег был чистым, а небо ясным и все усыпано крупными звездами…
На другой день мы с Сарваром уже ехали в центральную усадьбу.
— Хорошо, что все окончилось благополучно, — размышлял я, щупая шишку и вспоминая переполох среди женщин, — с такими именами впредь нужно быть осмотрительнее, женщины ужасно ревнивый народ.
Перевод Е. Мальгинова.
СОБРАНИЕ
Весеннее солнце усыпляюще действовало на всех, даже на докладчика председателя месткома Таймасова. Его бархатный голос долго и ровно звучал с трибуны. Секретарь собрания боролся со сном, поминутно роняя голову на руки. Сидевший рядом с ним в президиуме черноусый активист спал, прикрыв глаза левой рукой. В зале негромко похрапывали несколько человек, остальные же сидели без движения, не нарушая всеобщей гармонии.
Наконец Таймасов кончил, выпил стакан воды и, неслышно ступая по сцене, сел на свое место в президиуме, перепугав, однако, этим самым секретаря. Спросонья тот, ошарашенно схватив со стола колокольчик, свалился со стула, чем очень оживил течение собрания. Многие тут же проснулись и стали смотреть под стол, где секретарь, запутавшийся у себя в ногах, беспрерывно звонил в колокольчик.
— Слово предоставляется нашему любимому профсоюзному деятелю товарищу Тулпарову, — наконец заорал он из-под стола, отчаявшись освободиться.
Вертлявый Тулпаров завихлял между рядами. Он появился на трибуне и стал рыться в карманах, не спускай при этом глаз с Таймасова.
— Я не краснобай, — затараторил он по бумажке, — я простой труженик, но на меня произвела неизгладимое впечатление содержательная и пламенная речь нашего дорогого председателя товарища Таймасова. Возглавляемый им местком все сделал и делает для успешного решения производственных и других задач, стоящих перед нашим коллективом.
Таймасов поморщился.
— Во, поливает! — сказали из зала.
— Возьмем, например, летний отдых, — продолжал Тулпаров. — За два года почти все наши работники были охвачены путевками и курсовками. А такие товарищи, как Таштимер, Йантимер, Фажига и Йанбикэ получали путевки по три и больше раза. Забота нашего месткома и сейчас видна, например, на лице нашей дорогой Фажиги. Раньше она была худая, бледная и нервная, а теперь ее не узнать, она стала румяной, толстой и спокойной.