Лин мысленно представляет, как длинные пальцы инспектора надрезают красный кусок мяса, растирают крупицы соли и перец на поверхности. Как, взлохмаченный, с легкой испариной на лбу, Рони Гум укладывает мясо на сковороду, и масло шипит и брызгает от радости. Как блестят от жира губы, когда Рони пробует мясо. Как прищуриваются в удовольствии глаза.
- Я хочу увидеть, какой вы, когда вам хорошо, - признается Лин. – Когда будете есть свой кусок мяса.
Инспектор подпирает кулаком щетинистый подбородок.
- Ты видела, как я кончаю, в том борделе, - напоминает инспектор. – Поверь, там мне было охрененно хорошо.
Лицо вспыхивает, Лин отводит взгляд.
- Забудьте, мне просто давно пора сделать укол!
- Хм! Мне так больше нравится. Глупая. Маленькая. Милая. Ну, так что? Тебе есть, что мне рассказать?
Он лезет в ее мысли! Больно. Лин вздрагивает и сжимает голову руками. Стены обрастают новыми блоками - больше рядов, выше! Чтобы не просочился, не перепрыгнул. Но Рони Гум сам прекращает ломиться, так же резко, как начал атаку.
- Кажется, это начинает входить в привычку. Ты как? – теплая рука ложится на макушку.
Инспектор Гум взволнованно смотрит, как мелко дрожат конечности Лин.
- Больше так не делайте, - просит она.
- Если не дашь повода.
Линнель одергивает растянутые рукава платья. Крутит по кругу консервную банку, тронутую всего на две ложки. Так странно и неловко, но совершенно нет желания прятаться от инспектора.
- Мне нечего вам сказать, инспектор Гум. Отец жил такой жизнью, которая не могла закончиться в постели от какой-нибудь взращенной старостью болезни. Он окружал себя людьми, которые от рождения были сильнее его. Думал, что великий коллекционер, но забыл, что всего лишь человек – слабый и зависимый от своих слабостей. Мы сами выбираем конец своей истории.
- И впрямь проникновенно, Линнель, - инспектор склоняет голову набок, пристально изучая лицо Лин. – Выходит, жертва убийства сама виновата, что оказалась жертвой? Никто не виноват, кроме мыши, что ее сожрал кот! Так, по-твоему? Раньше я просто удивлялся твоему хладнокровию, думал, ну психопатка, ну и ладно. Но сейчас все чаще всплывает вопрос: насколько же ты твердая внутри?
– Син Бери много раз брал в долг у судьбы, разменивая жизнь на деньги. И, если ты мышь, не стоит приводить домой котов и дразнить их. Что бы там не произошло той ночью, все это должно остаться на суд богов. Не вам решать, кто виноват, и какое наказание он понесет. Все должно закончиться, и каждый вернется к своему пути. Вы – к бегу по кругу в попытке сбежать от себя, я - домой, туда, откуда родом, – говорит Лин и вздрагивает от резкого хлопка, которым Рони поднимает миллионы пылинок в желтом свете лампочки.
– Просто до мурашек! Так ты твердо знаешь, к чему двигаешься, и что делать всем остальным? Какая сообразительная боли! Какая уверенная в себе! Поэтому ты в этом вонючем сарае со мной? Все для достижения своей цели? – он не ждет ответа. – Должно быть, хорошо иметь четкий план. К сожалению, - для Антариса Вина – его проблемы никак в твой план не вписываются, – Рони откидывается на спинку и складывает руки на груди. – Тебе хоть немного интересно, жив он или нет?
– Он жив. И я заберу его, как только избавлюсь от вашей «опеки», – Лин дергает за кольцо вокруг шеи. – Только какое вам дело? Вы же отказались мне помочь.
Инспектор Гум улыбается той тонкой улыбкой, которая так часто искажает его черты. Только в мгновенья истинного гнева.
– Никакого. Твои любовники – твоя забота! Единственное, что меня волнует – кто из вас продырявил папашу.
Лин понимающе кивает головой. Такой инспектор почему-то ей нравится – злой и голодный волчонок. Линнель ерзает на стуле и потирает костяшки пальцев.
– Быть может дневник поможет вам. – Лин дразнит инспектора, уголки ее губ вздрагивают.
– Все-таки знаешь. Не советую играть со мной, Линнель! – говорит Рони.
Он швыряет банку с остатками еды в ржавое мусорное ведро и выуживает из внутреннего кармана куртки дневник и потертую пластиковую ручку. Раскрывает тетрадь перед Линнель на первой странице и тычет пальцем в ровные мелкие знаки.