Елена вздрагивает и беспомощно мотает головой.
– Прости… прости, Айрис… – она не вытирает слезы, так и не выпустив из одной руки ложку, а другой крепко сжимая грязное полотенце. – Ты только прости меня, и я постараюсь! Я не знаю, как жить одна… Я очень постараюсь тебя полюбить! Я прошу, не бросай меня… Последний раз, останься со мной в последний раз.
Айрис тянет через легкие горький отравленный воздух, голова идет кругом. Он встает на неверные ноги и отходит, только бы не видеть и не чувствовать ее запах так близко. Он повторяет себе, что нет вины Елены в том, что она полюбила другого, нет ее вины в том, что она слабая, в том, что Айрис для нее всегда только безотказный друг. Но как же мало в нем осталось терпения! И бескорыстия совсем только на донышке его почерневшей души.
– Уходи, Елена, – шепчет Айрис, и собственные слова прожигают в груди огромную шипящую дыру. – Дальше я сам, без тебя. Только… ты береги себя. Носи шапку, когда холодно, и не забывай есть. Не верь всему, что тебе обещают. Думаю, ты справишься.
За его спиной искрится тишина. Он трусливо не оборачивается на брошенную им девушку.
– Но ты же всегда рядом, – ее голос раздается совсем рядом, и Айрис каменеет, от напряжения сводит позвонок. – Я правда должна тебя отпустить?
Айрис молчит. Сейчас ему бы утонуть в бездушии, в плоском отчуждении, которым заражала его Лини. Его душа вздрагивает, ощетинивается и трепещет от злости. Он считает собственные вздохи-выдохи, что бы растворить слова в шуме и свисте дыхания.
Не слушать ее!
Не слушать.
Он разрушается – две обнаженные руки скользят вдоль его талии и сворачиваются в замке поверх пупка. Дыхание обжигает позвонок между лопаток.
– А если я не хочу отпускать?
Он чувствует кожей ее грудь, живот и худые бедра. И это трение тела о его кожу заполняет собой его словно опустевшую бутылку. Елена умудряется обвить его всего, проникнуть глубже, чем под кожу. Вплестись как будто в волокна мышц и сухожилий, забиться в поры костей.
Девушка разворачивает его с легкостью бога и стремительно кусает-целует онемевшие губы. Айрис не слышит собственных мыслей, не чувствует рук и ног, но только вкус ее языка и гладкость ладоней. То ли всхлип, то ли рык распирает саднящую глотку. Он пьет ее, кусает. Разминает в руках как пластилин с жадностью оголодавшего бродяги. Он берет ее тут же на столе, грубо и резко, словно наказывая, или боясь, что упустит, так и не попробовав. Слишком поспешно и скомкано. Но она поддается, сплетаясь с ним в еще более тугой узел.
А после только пустота звонким гулом бьется внутри оболочки. Он роняет голову на ее плечо, все еще зажимая Елену в капкане из своих рук. От ее кожи пахнет солью и вином. Она гладит его голове и лицу и целует влажный от пота висок.
Айрис не произносит ни слова, но этого и не нужно. Оба они знают, что он бесповоротно проиграл.
Глава 20
Инспектор Гум терпеливо ждет, когда Линнель проснется. Курит сигарету за сигаретой. Пальцы становятся сухими. Нестерпимо хочется промочить горло, но Рони не двигается с холодной каменной плиты. Девчонка лежит на заднем сиденье машины, свернувшись калачиком и зажав ладони между коленей. Рони оставил ее одну. Не смог остаться с ней наедине, слишком маленькая коробочка для двух никчемных жизней. И торчит в нескольких шагах от железа, которое прячет девочку, разделившую его жизнь надвое.
Измученный тяжелый всхлип тонет в гуле ветра. Рони вскакивает на ноги, и качается, но не делает и шага, застыв как вкопанная в землю палка. Сонная, потерянная, Линнель приподнимает голову и шаркает руками по двери, пытаясь открыть ее. Замок щелкает, поддавшись пальцам, и выпускает девчонку на улицу. Она спотыкается и летит вниз, счесывает колени о камни. Рони срывается с места и поднимает ее на ноги, крепко удерживая за локоть. На колготках проступает бурое пятно. Инспектор тяжело вздыхает и отводит взгляд от разбитого колена.
– Ты можешь стоять? – резче, чем собирался, спрашивает он, недовольство на себя выливается вспышкой злости.
– Отпустите, – хрипит Линнель и пытается вырвать руку, но Рони сжимает ее подобно тискам, знает, что оставит синяки, но держит из какого-то безумного упрямства.