Приемник закашливается от смеха.
– Ты труп, сан Линнель! – заключает веселый мужской голос на другой стороне и отключает связь.
Лин растирает по лбу синюю краску и устало смотрит на низкие густые облака.
– А ты носишь женское имя, – говорит она и закрывает глаза
***
Отец Лин плавными движениями пальцев перелистывает пожелтевшие страницы журнала. Изредка слюнявит кончик указательного пальца и цепляет новую страницу. Наконец он достигает цели и оставляет старую бумагу в покое, удобно расположив руки на распахнутом журнале. Он слышит неуверенный шаг своей дочери, немного морщится при мысли, что снова придется пробиваться сквозь эмоциональную стену.
Забавным это было только в начале. Видеть, как ее четко выстроенная логика как бесперебойная работа электронной машины спотыкается о его провокации, как темнеет ее взгляд, не от пробуждающихся чувств, отнюдь. А от попытки исправить цепь, по которой течет ток – мысли этой славной девочки. Он ее вообще воспринимал не то роботом, не то куклой. Она не смогла бы стать даже домашним питомцем, потому как на ничтожные крохи привязанности едва ли была способна. Для Лин существует только «да» и «нет», плюс и минус, черное и белое. И как только тропа, по которой она идет, заводит ее на минус, она поворачивает туда, где должен быть плюс. Все так просто и абсолютно раздражающе.
Возраст Син Бери перекатил за пятидесятую отметку. Он многого достиг благодаря своей пронырливости и осторожности. Оброс деньгами, связями, завистниками. Он знал, что некоторые грибы нужно было срезать еще до того как они перерастут безопасные размеры. Он ни в коем случае не причислял свою дочь к кому-то из этих наросших паразитов. Просто иногда ему виделось, как она с присущим ей спокойствием перерезает ему глотку, потому что его смерть стала для нее «плюсом». Син Бери очень не хотелось становиться для Лин ни плюсом, ни минусом. Шесть лет он лепил из нее идеальное существо для любой цели, будь то казнь или защита. Лин была примерной ученицей – беспрекословная, упертая. Никакого уныния, отчаяния или страха. Идти на риск намного проще, когда тобой не завладевает первобытный страх, а все твои расчеты говорят о том, что удачный исход в разы превышает печальный. В этом смысле ей нет равных, и Син Бери это знает. Вот только неделю назад он понял самый главный просчет во всей этой затей.
Она дурила его все это время. Девочка попросту училась выживать за пределами сытого дома. Она не собиралась в благодарность служить отцу, ей были безразличны его планы, какие бы блага они ей не принесли.
– С наступлением зимы, я уйду, – так она ему сказала. Своим привычным глухим голоском, без какой-либо окраски. Не «подумываю» или там «собираюсь», а просто – «уйду».
И это бесило Син Бери более всего. Она заставляла его передумывать сотни вариантов, как увлечь ее и не оказаться на отметке «минус».
Она заходит без стука. Хромает на одну ногу, прямая спина, тонкие руки в глубоких карманах свободных штанов. Немытую голову скрывает капюшон. Почти всегда одинаковая – серая точка на карте его усадьбы. То тут, то там.
Син Бери делает попытку улыбнуться, но привычно натыкается на стену. Словно в укор ее неряшливости приглаживает ладонью густую прядь все еще темных волос за ухо.
– Как прошла тренировка?
Лин пожимает плечами и отводит взгляд в сторону.
– Удовлетворительно, – голос за спиной Лин принадлежит Дори.– Кажется, сан Линнель немного ленилась.
Ее наставник и сторож. Син Бери доверял ему свою жизнь. Но в последнее время у него были сомнения, мог ли он доверять ему свою дочь.
– И что ты сделал? – Син Бери складывает руки перед собой и не может перестать смотреть на дочь. Ее веки опухшие – плакала.
– Выгулял ваших собак.
Ладони Син Бери с хлопком опускаются на столешницу, он подается вперед, жадно охватывая взглядом закостеневшую Линнель.
– Они могли ее разорвать, – медленно, почти спокойно говорит он.
– Не разорвали, – отзывается Дори и разворачивает Лин за плечи, скидывает с нее капюшон, будто показывает хозяину, что игрушка и впрямь цела и не потрепана. – Это хороший опыт для сан Линнель.