– И давно ты… – Бор осекается под прямым взглядом Айриса и просто кивает. – Вечером приходи, будет тебе две дольки. Только внутрь не заходи, под лестницей постой – Дух лютует. Ну его на хрен!
Они расходятся, больше не пожимая рук.
Айрис с трудом удерживается, от того чтобы бежать сломя голову. Он заходит за угол и с размаху врезается в металлически лист хлипкого забора. Лист жалобно громыхает и покачивается. Айрис в бессилии садится на дорогу и сжимает голову руками.
Он – жалкое ничтожество, которое просит помощи у еще более никчемного человека. Бесполезная нарывающая язва на теле издыхающего острова. Он не смог защитить Елену – ни тогда, ни сейчас. Айрис запрокидывает голову к холодному режущему глаза солнцу и кричит, раздирая глотку:
–Ты беспомощный урод, Антарис!
Звуки тонут в плотном гуле, который забивается ему в уши. Айрис снова орет, но слышит только…
«Ты – благословение, Айрис. Подарок этому миру…»
Он яростно бьет себя по голове, чтобы вытряхнуть слова этой ведьмы. Но она как заевшая пластинка повторяет и повторяет.
«Ты – благословение, Айрис. Подарок этому миру…»
«Ты – благословение, Айрис. Подарок этому миру…»
Глава 17
Линнель пришла в часовню, одну из тех, в которой даже воздух выталкивает вас прочь.
Она с минуту стоит в проеме, привыкая к густому пряному запаху благовоний. Прямо от входа пестрый алтарь украшен цветами. И низкий монах с седой головой сидит, скрестив ноги. Пустые глаза его смотрят сквозь дверь и Линнель, сквозь веревки улиц. Взгляд этот добирается до побережья и скользит по воде. Этот взгляд, должно быть, ищет Бога где-то там, за границей этого мира.
Линнель склоняет голову, приветствуя монаха, хоть и знает, что он этого не видит. Она проходит на середину зала и замирает, вскидывая голову к высокому куполу под крышей. Линнель не знает, зачем она сюда пришла, даже не уверенна, что сейчас потолок не содрогнется и не обрушиться ей на голову. Ее сердце в смятении. Лин стоит в храме, где почитают богов этого острова, но не чувствует даже волнения. Душа ее отзывается эхом, как пустой сосуд.
Монах вдруг оказывается прямо перед Лин. Он смотрит как будто покрытыми мыльным налетом глазами на Лин, точнее смотрит на ее лоб.
– Приветствую, – он склоняет голову, а после вновь поднимает взгляд и останавливает его на лбу девушки.
В какой-то момент лоб начинает чесаться, Лин сжимает пальцы в карманах куртки.
– Ты пришла за ответами? – голос у монаха мягкий и журчащий, голос старого кота, пригретого летним солнцем.
– У меня нет вопросов.
Губы монаха изгибаются и раскрываются.
– Тогда что же ты здесь ищешь?
За его ухом рисунок древних меков. Этот узор напоминает Лин о том, что за пределами этих стен почти не осталось аборигенов этого острова.
Что она ищет? Лин удивленно смотрит на старика. Кто-то говорит, взволнованно и страстно, и Линнель вдруг понимает, что все до единого слова принадлежат ей:
– Путь, который разорвет эту петлю, внутри которой я застряла. Мое тело болит, внутри моего тела тоже боль. Одна сплошная боль… я хочу помнить всех их, помнить ради чего я снова выхожу на ту же дорогу, но сзади только тишина. Как будто все онемели. Я так хочу помнить, потому что иначе я думаю, может быть, никто из них не стоил моей жертвы. Может все это давно стоило прекратить и покаяться. Признать свою вину перед отцом и склонить колени. Но это вечное умри-родись отнимает у меня память. Мне нужно лекарство, но не потому, что я боюсь прочувствовать все, что было. Я боюсь только одного – почувствовать сожаление и захотеть отказаться от них, уступить эгоизму.
Лин смолкает, ее тело, словно наполнилось холодной морской водой, до самой глотки, в которой теперь оседает соль. Линнель роняет голову на грудь. Воздух в часовне становится невыносимым, он гонит ее. Лин пошатывается и пятится к выходу, не в силах сопротивляться желанию духов.
Монах молча отворачивается и возвращается на место у алтаря. Усаживается и прикрывает глаза, готовясь к медитации.