– Я хочу, чтобы ты со мной говорила, – просит он своим низким хриплым голосом.
Линнель нравится его голос, лицо тоже нравится. Он напоминает ей одного мальчишку с улицы. Они вместе лазили в дома, и обворовывали их, пока хозяев не было. Мальчишку задушили, а Линнель даже имени его не может вспомнить. Но он тоже стягивал непослушные вихры шнурком от ботинок, а другой повязал на запястье. Ботинки сгнили на свалке еще до их знакомства, а шнурки он носил еще почти год. Пока не умер.
Линнель фокусирует взгляд на переносице мужчины.
– Я не убивала отца. Вы ведь за этим пришли?
– Ты напала на охранника, – возражает Рони Гум и ловит скучающий взгляд. – Зачем ты пошла к Вонсу Бери?
– Я хотела убить, – поясняет она, – но он уже был мертв.
– Хм!
Инспектор подается вперед, перекладины стула жалобно скулят. Рони Гум жестом подзывает замершую у двери помощницу.
– Чем же тебе помешал отец? – он крутит в руках какие-то листы и цокает языком. – Не одобрял твои шашни?
– Шашни? С кем? – переспрашивает Лин и наклоняется к инспектору.
Его запах назойливо заполняет собой все пространство вокруг, одуряет и сбивает с толку. Линнель сглатывает и чуть ведет носом, чтобы вдохнуть затхлый воздух камеры и прочистить мозги.
– Антарис Вин, или Айрис. Как тебе больше нравится. Он, конечно, молодой и смазливый, – рот чуть дергается в попытке улыбнуться. – Но зачем так с папашей? Неужели не жалко?
Линнель молчит. В животе растет ком, колючий и холодный. Она сжимает ладони в кулаки и отворачивается к стене. Ночью он мучил ее почти четыре часа, задавал одни и те же вопросы по кругу, гневно громыхал стулом, на котором она сидела, и раскидывал на столе фотографии Дори и Вонса. Мертвые фотографии мертвых людей. Инспектор Гум то и дело пытался ворваться в ее разум, но бестолково отшатывался от крепких стен. К концу разговора Линнель начала догадываться, что он даже не подозревает о своей природе и делает все это по наитию. Утром она решила поговорить с ним, но он снова начал дикие пляски вокруг убийства ее отца.
Линнель сердито поджимает губы и вновь обращается к Нане:
– Он вас заставил? Вам не показалось хотя бы на секунду, что на самом деле вы не хотели этого?
Лицо помощницы бледнеет, а после она неуверенно мямлит:
– Я не думаю, что это вас касается, Линнель Бери.
– Выйди!– гремит инспектор.
Линнель зябко натягивает на колени подол платья. Он мог бы рушить стены голосом, или поднимать войска, но он всего лишь управляет маленькой хрупкой женщиной. Нана подчиняется, нервно опускает ему в руки документы и, стуча широкими каблуками по бетонному полу камеры, оставляет их.
Глава 24
– Оказывается, ты любишь поговорить, – Рони Гум говорит тихо, с насмешкой, усаживаясь рядом с Линнель, упирает ладони в край кровати.
Плечо инспектора трется о ее плечо. Мышцы Лин натягиваются как ржавые провода, натягиваются и трескаются. Инспектор берет руку Лин в свою и обводит пальцем сбитые костяшки, огибая засохшую корку.
– Ты мне все расскажешь, хочешь ты того или нет. Все вы рассказываете.
Линнель резко встает с постели, как будто выпрыгивает из густого липкого пузыря. Она моет руки и лицо над металлической раковиной, осязая терпеливое ожидание инспектора как нечто живое. Его взгляд блуждает по ее спине и ногам. Он прилипает к ней, оставляя после себя ядовитые следы.
Когда Лин возвращается к своей новой кровати, узкой и скрипучей, с досками вместо матраса, это неудобное чувство рядом с инспектором затухает. Остается только порыв. Спасти этого особенного, открыть ему глаза.
– Вы знаете, какой вы?
Она садится на стул, который инспектор приволок, и опускает подбородок на перекладину спинки. Инспектор вздергивает брови и склоняет голову на бок, предлагая Лин самой ответить.
– Вы родились с поцелуем Айры, – говорит Линнель, а инспектор взрывается хохотом.
Когда он успокаивается и вытирает выступившие слезы, то смотрит на Линнель с нежностью.