Рони прищелкивает языком. Злость! Чистая и яркая. Такая, какой должна быть у настоящего, живого человека. Инспектор тянет руки к девчонке, обхватывает пылающие щеки и заставляет вытянуть шею. Выставленные пальцы упираются ему в грудь. Девчонка смотрит на него, не моргая. Вдох застывает на губах. Они и впрямь лиловые.
– Пойдешь, – холодно приказывает инспектор Гум. – Мы вместе пойдем за журналом, и как только он окажется у меня, можешь валить со всем дерьмом в твоей голове.
Он держит ее слишком близко, и слишком долго смотрит на рот, заучивая каждую ранку и трещину. А Линнель Бери, как назло, не сопротивляется, не опускает свои глазища, словно клеймит. Если она каждый раз так ведет себя с мужиками, то нечего удивляться… Рони одергивает руки, мысли грязные и злые, кружатся в мутной голове.
Он больше не удерживает, но девчонка не отходит, и Рони чувствует запах влажных волос, мази и чего-то еще, не угадать. Он проклинает ее упрямство, но отступить первый не может.
– Сколько же тебе на самом деле лет?
Что он несет?! Рони сжимает кулаки, желает пробраться ей в голову, прочитать мысли. И бесится от того, что первый вопрос задает о ее возрасте.
Она прячет синеву в прищуре, глаза становятся узкими щелочками. По напряженному лицу, по набухшей вене на шее можно подумать, что девчонка борется сама с собой. Рони склоняется к ее лицу, что бы расслышать шепот.
– Вы снова это делаете, – обвиняет она. – Я не знаю, инспектор Гум. Я не помню всех своих жизней. Наверное, около трехсот, до поцелуя…
Шаг назад, и что-то осязаемое рвется между его и ее головой, как будто шелковая нить. Рони шарит пальцами по волосам, и впрямь желая найти обрывки нити. В голове много воздуха, и он распирает стенки черепа, давит на глаза. Рони опускается на кушетку.
«Наверное, около трехсот, до поцелуя…».
Ненормальная!
Просто дурочка!
Она не врала, это Рони знал наверняка. Она и правда так думает, а значит, ее нужно показать совсем другому врачу. Рони Гум смотрит на Линнель, на ее бесстрастное плоское лицо и понимает, что начинает ненавидеть ее. Не знает за что, и разбираться не собирается, просто хочет уничтожить, разорвать на части, чтобы не осталось даже воспоминания. Слишком сильное чувство для незнакомого человека. Руни пугается своих мыслей и чувств, своей одержимости.
– Ваше второе условие, инспектор Гум, – напоминает о себе девчонка.
Он ей улыбается через силу.
– Я надену на тебя ошейник.
– Нет! – хрипит она, и маленький, но крепкий кулак летит в челюсть инспектора.
Он выдерживает удар и скручивает девчонку, слыша только грохот барабанов в ушах. Рони Гум валит ее на кушетку и придавливает собственным телом, перехватывает запястья поверх бинтов и с наслаждение слушает стон боли.
– А я все ждал, когда же ты взбрыкнешь! – он не говорит – рычит. – Если не получится продать журнал, продам тебя.
Она гибкая и тонкая, Рони ощущает ее каждым сантиметром тела, потому как она не останавливается ни на секунду: бьется о него, пытаясь скинуть. Всего на мгновение их взгляды пересекаются, и Рони замирает, оглушенный пониманием, что хочет ее. И в те секунды Рони мысленно благодарит девчонку за то, что она ничего не чувствует, а значит и понять не может.
– Пусти, – просит она, окоченевшая под ним.
Ее подбородок дрожит, а из глаз вот-вот брызнут слезы. Инспектор выпускает ее и отползает на край кушетки. В висках бьет – БАМ! БАМ! – и хочется выть.
Тихие шаги отдаляются. Рони не поворачивает головы.
– Меня не устраивают ваши условия, – доносится от двери.
– Тебе придется смириться, и «лекарство» ты не получишь.
Инспектор Гум не помнит, как оказался рядом с ней, приходит в себя только когда стоит позади, удерживая ладонью дверь. Он говорит только для того, что должен что-то сказать:
– Ты же понимаешь, что о наших планах никто не должен знать?
Линнель покорно склоняет голову и хватается за дверную ручку. У нее тонкая беззащитная шея и острые плечи. У нее белая меловая кожа.