Боль, острая предательская, пронзает спину, словно штырь. Дробит кости и разрывает внутренности. Яркой вспышкой взрывается перед глазами невыносимая обида, и Лин заваливается на бок. Чьи-то начищенные туфли глухо стучат по мягкому ворсу ковра, он наступает на ее пальцы. Она знает, что он хочет услышать ее крик. Но голос пугливо срывается. Содранные в кровь пальцы ищут на животе гвоздь, которым приколочены руки и ноги. Все еще не веря, что боль, от которой немеет тело ее собственная, она опускает голову и удивленно смотрит на кусок прута, с которого капает густая темная краска. Слюна вдруг становится слишком горячей и соленой. Она сглатывает, но слюны слишком много, она стекает по подбородку.
– Сдохни, тварь! – он скалится и обхватывает конец прута поверх ее пальцев.
Резкий рывок, после которого мир переворачивается и вытряхивает ее из своего мешка.
Ее звали Ури. Она так и уходит с жестокой обидой на весь мир, на этих людей и на своих создателей.
Линнель хрипит, скрутившись на полу, подобно гусенице. Под сердцем замирает чужая жизнь. Лин провожает Ури до ворот, едва волоча ноги. Несет в спине металлический штырь. Умершие должны оставить свою боль в этом мире. Они даруют ее Лин. Это ее долг. Так остров платит за муки, на который оставил своих детей.
Маленькая покосившаяся калитка, которая разделяет две их жизни, с легкостью поддается движению руки. Линнель распахивает ее и пропускает девушку. Ури смотрит вперед, туда, где вместо твердой почвы под ногами плотный осязаемый туман, а воздух искрится от миллиарда ярких вспышек. Там красиво, но бесконечно одиноко. Ури коротко улыбается одними лишь губами.
Они прощаются молча. Лин закрывает калитку, наваливается на нее всем весом, и только тогда боль отпускает. Вновь свободно дышит, но легкие отдают острым спазмом при каждом вдохе. Линнель топчется босыми ногами в раскисшей земле. По эту сторону всегда грязь. Просто тропа в бесконечном каменном лабиринте. Линнель идет, пока густая тьма не поглощает ее сознание, возвращая к реальности.
Свет жжет глаза, Линнель морщится. Пытается подняться, но слабые руки подгибаются и, девушка с силой прикладывается виском о бетонный пол. В ее камере люди. Шум в голове заглушает их голоса и шаги. Запах жженого сахара пробирается через десяток других запахов. Линнель шарит рукой по полу и хватается за ткань брюк, пропитанных этим запахом. Особенный, плевать, даже если он ее раздавит, сейчас он ей нужен.
Рони Гум досадливо морщится, глядя, как девчонка цепляется за его ногу. Он едва приволок свою задницу в Инспекцию, полночи проторчав в усадьбе Син Бери. Кипа документов в кабинете хозяина ждала своего часа, да и комнаты некоторых жильцов очень хотелось вновь осмотреть, в надежде найти хоть что-то полезное.
Но стоило переступить порог кабинета, как за ним прислали молодого оденера, одного из тех, кем заменили провинившихся ребят. Линнель Бери впала в свой очередной приступ. И как бы Рони не было интересно наблюдать за ломкой девчонки, он все же пожелал бы ей скорее отключиться или, на худой конец, сдохнуть. Хотя справедливости ради, ее смерть подпортит ему жизнь, значительнее сильнее, чем хлопоты с ломкой.
Свернувшееся в клубок тело, опустевший взгляд и едва уловимое дыхание. Из носа по губам стекает струйка крови. Длинные пальцы крепко сжимают ткань его штанины. Рони пытается незаметно переставить ногу, но девчонка еще крепче сдавливает пальцы. Тихий смешок за спиной вызывает глухое раздражение.
– Вы ей нравитесь, – поясняет один из молодчиков.
Рони оборачивается на смельчака и показывает пальцем на дверь:
– Пошли за врачом. А после заступай на дежурство, патрулировать улицы. Думаю, на первое время хватит двух суток, – Рони с удовольствие наблюдает, как вытягивается лицо парня. Патрулировать улицы – собачья работа. Наркоманы, мелкие воришки, шпана с карманными ножами, и все эта благость в сыром осеннем тумане. – Это научит тебя думать головой, а не задницей. А если нет…