– Пустите, – умоляет она.
Рони целует ее шею, довольно мурлыча:
– Ты об этом хотела доложить, сан Нана? Что я трахаю задержанную?
– Пустите!
– Мммм, – инспектор зарывается носом в мягкие волосы, а рука его проскальзывает в узкие брюки помощницы, – ты мокрая, Нана, – шепчет он.
Женщина всхлипывает, стыд смешивается с диким возбуждением. Голова откидывается на широкую грудь и с опухших губ слетает протяжный стон. Рони не прекращает движений, пока тело женщины не начинает биться в конвульсиях. После чего он резко разворачивает ее и сжимает лицо помощницы в ладонях. Затуманенные, потерявшие ориентир, глаза тупо смотрят на губы мужчины. Он должен отыметь ее, чтобы заткнуть раз и навсегда, но эта мысль вызывает в нем приступ дурноты.
Рони давит на плечи женщины, пока та не оказывается на коленях, и выпускает, наконец, набухший член из тесноты брюк.
– Давай, Нана, покажи, как сильно я тебе нравлюсь.
Когда помощница заканчивает доказывать ему свои чувства, Рони застегивает ширинку и возвращается за свой стол. Он бросает равнодушный взгляд на сжавшуюся женщину, которую оставил сидеть на полу. Она не поднимает глаз, но опухшие алые губы предательски дрожат, а щеки расчерчивают дорожки слез.
– Тебе стоит поторопиться с переводом в другой отдел, – Рони не пытается скрыть удовлетворенной улыбки. Ведь он действительно, абсолютно, доволен, – Как бы хорошо ты не отсасывала, но я не могу работать с сотрудником, который опорочил честь своей униформы. Я бы не настаивал, но парни все видели. Будет немного неловко, так ведь?
– Вы свинья! – выплевывает Нана, брезгливо морщась и утирая ладонью рот. – Как я могла полюбить вас?! Ничтожно грязное животное! Вы заставили меня! Эта девка права: Вы один из них!
Рони давится собственным смехом.
***
Нана сглатывает горький ком слез. Запрещает себе обернуться на пустующий стол, туда, где от чашки остались десяток коричневых кругов. Достает из шкафа свою форму, оставляет на опустевшей полке пропуск. На мгновение прикрывает глаза и с новой накатившей волной обиды захлопывает дверцу и навсегда покидает пропахший табаком кабинет.
Летер стоит поодаль замершей девушки. Она снова надела свое тонкое платье, в котором выглядит скорее раздетой. Взгляд ее, рассеянный, скользит по затухающему горизонту. Красная полоса горит на синем полотне. Елена бездумно чертит пальцем по подоконнику, а Летер украдкой наблюдает за этими движениями. Где–то в глубине его нутра в нем просыпается мальчишеская нежность, эмоции захлестывает от желания прижаться к беззащитной спине.
Старый замызганный матрас воняет рыбой и жиром. Айрис переворачивается на спину и прячет лицо в рукаве кофты, чтобы сбить запах. Его накрывает оглушительная тишина, словно пустая черная бездна. В этой части дома нет никого, кто мог бы его отвлечь. И ему приходится вязнуть в собственном тихом отчаянии.
Тихие глухие шаги по ступенькам, вверх к собственной квартире, перекликаются с мерным биением сердца. Инспектор Гум удивительно доволен собой. Его путь до дома был приятным, потому как перед тем, как покинуть Инспекции, он навестил малышку Линнель. Она оказалась крайне сговорчива и покладиста. Ее последний поклон ярким пятном стоит у него перед глазами.
Он все еще улыбается, когда проворачивает ключ в двери и даже слегка насвистывает незатейливый мотивчик. Он поддевает язычок выключателя, но свет в коридоре не зажигается. Эта мелочь нисколько не огорчает Рони. Он делает несколько уверенных шагов в темноте, прежде чем челюсть простреливает болью, а свет меркнет уже в голове.
Линнель вздрагивает и оборачивается, но позади нее лишь щербатая стена. Она кладет ладонь на грудь и пару раз хлопает, слегка, чтобы успокоить вдруг взбунтовавшееся сердце. Свет в камере выключают. Некоторое время она сидит, словно в ожидании чего–то важного, но ничего так и не происходит. Линнель ложится поверх одеяла и вскоре засыпает.