– Его обрезали, когда зачищали город от особенных. Подойдите ко мне.
Лин чем-то шуршит в дальнем углу. Темнота начинает просыпаться, кусая Рони за нервы, вызывая непреодолимое желание стряхнуть с себя крошечные черные зубы. Он включает фонарь и выставляет его перед собой, словно пистолет, насаживает на мерцающий желтый луч силуэт девчонки, сгорбившейся у стены.
– Что ты делаешь?
– Подойдите, я не могу найти свечи.
Он подходит и заглядывает ей за плечо: у ног расстелен матрас, на котором стоит небольшая картонная коробка с каким-то барахлом. Именно там девчонка роется. Она, не оборачиваясь, перехватывает запястье Рони и поправляет луч фонаря. Три толстые свечи находятся на дне коробки. Лин сгребает с матраса металлический подсвечник и вставляет в отверстия свечи.
– Вы ведь курите? – она поворачивается к инспектору и почти утыкается лбом в его подбородок, но не поднимает головы. – Может быть, есть зажигалка?
Рони нащупывает ее в кармане и чиркает колесиком. Три тусклых слабых точки загораются во мраке. Инспектор выключает фонарь, комната погружается в темноту, нового света едва хватает, чтобы различить Лин.
Девушка ставит подсвечник на пол возле стены и принимается застилать матрас одеялами, которые оставила здесь. Странный цветочный запах от чистого белья перемешивается с вонью комнаты. Лин последний раз опускает руку в глубокий мешок, чтобы убедиться, что там больше ничего нет, и аккуратно складывает его.
– Чьи это вещи?
Шорох смолкает. Лин выпрямляется и вытирает пыльные руки о бедра.
– Мои. На квартире оставаться было нельзя. Дори снял ее на свое имя. Собиралась уйти сюда после сделки.
Рони тихо напевает, он ходит вдоль стен, освещая их рогатым подсвечником, выискивая там что-то. Но находит только вытянутые тени и мрак.
– И куда ты собираешься потом? – голос его причудливо рассеивается в густой темноте.
Лин передергивает плечами и опускается на матрас. Она медлит с ответом.
– Не говори, если не хочешь, – уступает ей мужчина, и ему слышится вздох облегчения.
Они перекусывают круглым белым хлебом и копчеными колбасками, от которых у Линнель тут же начинаются боли в животе. Жжение пробирается почти до груди. Она пытается заесть все хлебом, но тот становится комом в пищеводе.
Рони вытирает жирные пальцы о тряпку и сгребает остатки пищи в пластиковую миску. Он разливает по двум жестяным кружкам настойку и протягивает девушке. Она пьет залпом, пытаясь затушить неприятные последствия ужина. И тут же закашливается от злой ядовитой горечи.
– Что это? – зло шипит девчонка, и Рони не сдерживается от короткого смешка, полоща рот терпкой жидкостью.
– Не понравилось? Жаль… Другого все равно ничего нет.
– Гадкий вкус! – Лин отбрасывает кружку в коробку и вытирает губы ребром ладони.
– В первый раз почти все кажется гадким. Потом привыкаешь…
Линнель чуть заваливается на бок, опершись на локоть. Когда инспектор садится рядом и со вздохом вытягивает ноги, Линнель Бери наваливается на него плечом, шумно сопя. Пьяна с трех глотков. Рони не подумал о том, что она может плохо переносить алкоголь. Впрочем, его вины тут ноль. Это его первый побег с незрелой преступницей. И все предусмотреть он не может.
– Что вы будете делать с дневником? – мягкий расслабленный голос вливается в полудрему инспектора.
Он резко выпрямляется, растирает ладонью уставшие глаза. Когда поворачивает голову, невольно отшатывается. Лин сидит вплотную к его плечу, и белки ее глаз непривычно блестят в темноте. Рони стискивает зубы. Пьяна в стельку.
– Не твое дело. Спи!
Она подается вперед и укладывает острый подбородок на крепкое напряженное плечо инспектора. Шумно дышит, словно принюхиваясь.
– Я совсем не устала. Знаете, как сильно вы пахнете? – он чувствует улыбку в ее голосе, – Очень-очень горько. Ваша сладость, как яд горькая…