– Это в любом случае сделал я. Разве нет?
Он пришел не извиняться, не утешать. Девушка замирает, с ужасом наблюдая, как заостряются и без того хищные черты лица.
– Ты все еще веришь в сказки, маленькая моя? – он касается ладонью ее щеки, мажет большим пальцем по губам, вызывая лихорадочный всхлип. – И каким же будет конец? Я откажусь от всего ради тебя? – по ее потрясенному пристыженному взгляду он понимает, что примерно так и должно быть. – Но… разве ты хоть что-нибудь для этого сделала?
Летер тихо смеется, когда девушку передергивает от злости. Пускай бесится – слезы он не выносит. Елена поджимает губы и упрямо выдергивает подбородок из его пальцев. Она пытается подняться на ноги, но крепкая рука ложиться на ее плечо и возвращает на место.
– Сядь! Я не закончил. Ты и впрямь забавная, теперь я понимаю, почему этот мальчишка последовал за тобой. Думал он явно не головой. Признаю, ты действительно пробудила во мне нечто, но оно далеко от влюбленности, которую ты себе нарисовала. Даже не представляешь себе насколько далеко. Но у меня есть цель, и ничто меня не остановит, и уж тем более никакие низменные желания не станут преградой. Вся эта ситуация получилась некрасивой. Пожалуй, так. Но, заметь, твоего дружка это проняло, – Летер улыбается, глядя поверх головы девушки. – Тебе стоит отдохнуть и выкинуть всякие глупости из головы. У нас скоро будут гости. Думаю, мне еще понадобиться твоя дружба с мальчишкой. Вы все так забавно друг к другу привязаны.
Ее трясет от бешенства, от бессилия и собственной глупости. Только теперь стыд наконец-то накрывает ее с головой. Лучше провалиться, исчезнуть с лица земли, чем сидеть сейчас перед мужчиной, который приказал ее насиловать, и выслушивать все это. Ладонь рассекает воздух прежде, чем способность мыслить возвращается к девушке. След от пощечины предательски наливается краской на небритой щеке
– Не смейте! – шалея от собственной смелости, шипит Елена. – У вас нет права говорить со мной. Нет права смотреть на меня! И прикасаться ко мне права нет… Вы – больны, признайте это!
Он улыбается злой удовлетворенной улыбкой.
– Я этого никогда не отрицал.
Только когда дверь закрывается, горе накрывает Елену с головой. Она заползает на кровать, словно побитая собака, не в силах выпрямиться, говорить, думать. Она просто воет до самого рассвета, уткнувшись в пропахнувший алкоголем и апельсинами пиджак. Воет и растирает слезы и сопли о дорогую ткань.
Летер Бидоз опустошает бутылку теплой дарки за полчаса. Пьет стопку за стопкой, прерываясь лишь затем, чтобы фыркнуть и с шумом вдохнуть кислый запах собственного рукава. Сливовый вкус дарки оседает на языке и зубах. Летер с причмокиванием откидывается на спинку крепкого кресла с деревянными подлокотниками и мягкими кожаными подушками на сиденье и спинке. В голове начинают отстукивать маленькие молоточки. Он трет виски и с упреком смотрит на опустевшую бутылку.
Опьянение подбирается медленно, словно ленивый кот. Летер чувствует, как легкость накрывает его от головы к ногам. Он пытается опустить веки, чтобы наконец-то уснуть, но белки глаз одолевает зуд. Мужчина кивает своим мыслям и бросает попытку уснуть, обреченно встречая рассвет в окне…
Бис стучит три раза, прежде чем войти в кабинет. Он замирает возле двери, сцепив руки в замок перед собой. Мятый пиджак кособоко сидит на крупной фигуре, а абсолютно лысая голова смотрится костяным набалдашником.
– Чего тебе?
Бис склоняет голову и делает шаг вперед.
– Инспектор Гум связался с нами.
Летер не успевает удержать себя, подскакивает на не крепкие ноги и, пошатнувшись, опирается на стол.
– Как давно? – он чувствует вибрацию в собственном голосе, грудь распирает от нетерпения.
– Несколько минут назад, – Бис незаметно окидывает внимательным взглядом своего хозяина, – Я договорился о встрече. Сегодня вечером.
Летер втягивает ноздрями спертый воздух и с криком обхватывает голову. Татуировка за ухом – знак принадлежности его к семье монахов священного острова – краснеет и чешется, но он не замечает, поглощенный приступом торжества. Если бы кто-нибудь спросил его сейчас, что же он испытывает, то, скорее всего, он определил бы это состояние как счастье. Впервые за долгие годы раздрая и тоски он его почувствовал.