Воздух рывками пробирается в глотку, обжигает холодом. Лин ежится и кутается в куртке, но холод как будто въелся в скелет и обмораживает ее изнутри. И губы никак не останавливаются, продолжают говорить:
- Особенные дети – дети Айры - оказались за чертой человеческого понимания. От них избавлялись, сначала молча, а потом объявили таких детей монстрами. Среди монахов росло негодование, многие отказались от обета смирения и покинули храм. А потом наступила тишина, время забвения. Особенные как будто исчезли совсем. Но никто не исчез – ни дети Айры, ни монахи-отступники. Они выпустили газ, они вершили суд. Погубили сотни невинных душ. Кара – страшное орудие в руках человека, который способен любить и ненавидеть одинаково безрассудно. Дальше, не знаю точно, но, говорят, что боги забрали оставшихся монахов с острова, и теперь они служат богам на плавучем острове, попасть на который могут только чистые души.
Рот инспектора издает нечто похожее на карканье птицы. Рони Гум тихо смеется.
– И твой дядя был монахом? – слегка толкает Лин плечом и кладет руку на голову девушки, – А может и ты?
Линнель напряженно замирает, словно наливается глиной изнутри, но руку не стряхивает, хотя больше всего на свете ей хочется вскочить на ноги и бежать.
– Дядя ушел из семьи и присоединился к отступникам. Он был с теми, кто выпустил газ, – рука исчезает, и Лин выдыхает. – Он отрекся от своего предназначения. А я… меня не приняли в семью, потому что я Боли. Я не человек, и не Бог. Что-то среднее. Некоторые считали, что я чудовище и опасна. Мама спрятала меня у дяди.
Линнель поворачивает голову и ловит на себе заинтересованный взгляд.
– А вы? У вас есть семья?
Рони невесело ухмыляется. Он сосредоточенно шарит в карманах в поисках сигареты, и когда, наконец, находит, не спеша прикуривает, выпуская колечко дыма вверх. Он стискивает сигарету зубами, отчего крошки табака прилипают к губам и языку.
– Понятия не имею. Я интернатовский, не помню, откуда и как туда попал. Помню только, что до интерната было холодно и все время хотелось есть, а в интернате было что пожрать, но все со вкусом дерьма. Понимаешь о чем я? Мальчики и девочки на хрен никому не нужные, за которых даже никто не спросит. Я решил, что обязательно стану кем-то и сам буду управлять своей жизнью. Я вырос, но… еда - все то же говно, – инспектор стаскивает с себя куртку и молча вешает на плечи Линнель. – Ты говоришь, что особи появились не из-за газа? Раньше?
Сладкий запах дразнит. Лин задирает нос и жадно тянет морской воздух.
– Раньше, намного, до вашего рождения, инспектор Гум.
– Ты в это веришь? Во всю эту историю с богами.
Линнель кивает.
– И что? Твои боги тебе помогут?
Линнель не поднимает головы, смотрит на гладкие камни под ногами. Небо молчит, даже море будто бы стихло и оробело.
– Дура малолетняя! – хриплый смешок срывается с губ, Рони криво лыбится и с интересом разглядывает склоненную макушку. – Хочешь попасть на Плавучий остров?
– Нет, домой. Хочу домой.
Инспектор поджимает губы, наблюдая, как устало опускается уголок пухлого рта. Линнель Бери обхватывает пальцами колени и укладывает на них острый подбородок.
Внутри тела все вибрирует и завывает. Рони крепко затягивается и тушит окурок о ближайший камень. Он тоже хочет найти свой дом, и это желание раздирает его изнутри. Глупая девчонка! Могла избавить его от необходимости карабкаться и выбирать между своей жизнью и ее. Он сжимает худое плечо и разворачивает девушку к себе, сильнее вдавливая пальцы в несколько слоев одежды.
– Тогда зачем ты меня спасла? Надеялась, что отпущу?
Линнель Бери морщится от боли, пряча потемневшую радужку глаз за частоколом ресниц. Инспектор приближает свое лицо, высматривая в ее взгляде что-то повинное.
– А вы отпустите? – ровно, словно не это занимает ее мысли, уточняет Лин и на тяжелую ухмылку инспектора отвечает зеркальной кривой улыбкой. – Я хотела, чтобы вы жили. Вы, инспектор Гум, как любой ребенок Айры, – должны жить. Не хочу умирать с вами и провожать за Грани. Когда умирает кто-то, кого я знаю, это больнее. А я не в том состоянии, чтобы вынести это наказание. После инъекции я легко приму вашу смерть. Но сейчас, я прошу вас, инспектор, живите. Старайтесь изо всех сил, чтобы выжить.