Возможно, высказавшись, полковник Квон еще раз ощутил всю тяжесть этой неожиданной потери для государственной мощи. Он поднял руку, чтобы снова ударить меня, но в этот раз я поймал его ладонь и сказал:
— Я помогу стране увеличить население.
То ли полковнику Квону понравились эти слова, то ли он потерял в отношении меня всякую надежду, но он опустил поднятую руку и, вернувшись за стол, произнес:
— А теперь убирайся. Поступай как знаешь. Мне теперь наплевать, что ты, как и другие сироты, будешь каждый день трудиться наемным работником, наплевать, выживешь ты или умрешь в крохотной комнате в приюте для бездомных. Помни, что ты уходишь, отвергнув теплые объятия страны. Это твое решение, так что живи и обдумывай свой легкомысленный поступок в течение всей оставшейся жизни.
Но я даже не шевельнулся. Полковник Квон посмотрел на меня:
— Ты что-то еще хочешь от меня?
— Да, — сказал я как можно спокойней. — Вы должны вернуть записные книжки отца.
— Ах да, записные книжки. Да, хорошо. Ты пришел забрать записные книжки отца. Где же они лежали? — Он порылся в ящике стола и вытащил оттуда дневники отца, обвязанные желтым резиновым жгутом.
— Как ты знаешь, когда я сменил работу, мы переехали, и во время переезда большинство вещей твоего отца потерялось, осталось вот только это. Прошу тебя правильно понять. Во всяком случае, я их все прочитал. Если тебя что-то интересует, я постараюсь вспомнить. Из оставшихся вещей сохранилось только это, если хочешь, забери. Да, кстати, это письмо…
Сказав это, полковник Квон вытащил конверт, вложенный между записными книжками. Затем он достал зажигалку и поджег его прямо на моих глазах. В ужасе я подбежал к нему, но он оттолкнул меня. Я упал на пол, а когда оглянулся, письмо уже сгорело, превратившись в пепел.
— Это было письмо от твоей родной матери, но, как ты видишь, я ошибочно сжег его. Мне искренне жаль, извини. В последнее время у меня что-то с головой творится, — сказал он, бросил мне записные книжки отца и вызвал по интерфону подчиненного.
А я сидел и смотрел на записные книжки отца, рассыпавшиеся по полу, на их потрепанные углы, на толстые записные книжки, заполненные расплывающимися строками.
ГОЛОВА СТАЛА ЛЕГКОЙ, СЛОВНО ЛИРИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
О ТОМ, О ЧЕМ НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ, НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ, ЧТО ОБ ЭТОМ НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ
Пришла неповторимая осень — семнадцатая в моей жизни. Я часто смотрел на небо. Оно постоянно менялось. Иногда оно было таким синим, что от него веяло холодом, иногда — белым из-за затянувших его высоких белоснежных облаков. Временами небо казалось размером с ладонь, если смотреть на него в просвет между крышами, или было совершенно пустым, если по нему только что пролетали стаи перелетных птиц. Но среди этого разнообразия мне больше всего нравилось низкое небо с кучевыми облаками, из которых, казалось, вот-вот должен был хлынуть дождь. Потому что, когда шел дождь, я мог слушать его шум.