За несколько дней до этой встречи я получил письмо от пассажира по имени Дэвид Зонтаг. Семидесятичетырехлетний писатель, кинопродюсер и бывший директор киностудии, Дэвид ныне является профессором кафедры исследований коммуникации в университете Северной Каролины в Чепел-Хилл. Он находился на борту рейса 1549, возвращаясь с похорон старшего брата. Со своего места 23F он видел пламя в двигателе. Когда мы снижались, Дэвид решил прочесть молитву: «Господи, избавь моих близких от двух смертей за одну неделю».
Он написал благодарственные письма мне и экипажу и поделился с нами словами, которые произнес на панихиде по своему брату: «Мы оставляем частицу себя в каждом, с кем соприкасаемся». Он также писал, что наш экипаж будет продолжать жить «как часть всех нас, бывших на борту этого рейса, – и всех, с кем мы соприкасаемся своими жизнями».
Я ощущал смиренное благоговение, думая о тех связях, которые ныне соединяют меня с каждым пассажиром этого рейса, с их супругами и детьми. Для меня было честью снова оказаться рядом с ними.
Как много людей вошло в мою жизнь благодаря рейсу 1549 – капитаны паромов, полицейские, следователи, журналисты, незнакомцы, свидетели…
Снова и снова я мысленно возвращаюсь к Герману Бомзе, 84-летнему человеку, пережившему Холокост, который находился в своей квартире с видом на реку Гудзон и верил в душе, что спасение одной жизни может спасти целый мир. А потом думаю о людях с нашего рейса – о пассажирах, таких как Дэвид Зонтаг, который ныне поклялся вплести эту чудесную идею в остаток своих дней на этой земле.
Письмо Дэвида ко мне было запоминающимся и трогательным, и я впоследствии написал ответ, поблагодарив его за теплые слова: «Как я буду жить дальше в вашей жизни, так и вы будете жить в моей».
XVIII. Дом
Это верно для нас всех.
Каждый человек, которого мы когда-либо знали и любили, каждое наше переживание, каждое принятое нами решение, каждое сожаление, с которым нам приходилось сталкиваться и смиряться, – все это делает нас теми, кто мы есть. Я знал это всю свою взрослую жизнь. И опыт рейса 1549 лишь подкрепил мое понимание того, что определяет нашу жизнь.
После нашего рейса я размышлял обо всех моих главных отношениях – с мамой, отцом, сестрой, Лорри, детьми, близкими друзьями, коллегами.
Особое место в моем сознании отводится отцу.
Я многое узнал от него – о том, как важно быть человеком слова, о служении обществу, об умении ценить семью и драгоценное время, проведенное с детьми. Я улыбаюсь, предаваясь самым теплым воспоминаниям о нем, включая и те дни, когда он закрывал свой стоматологический кабинет на целый день, чтобы повезти нас в «пиратское» приключение в Даллас.
Я благодарен ему за веру в меня. С того времени, когда мне было около двенадцати, он позволял мне брать карабин и тренироваться в лесу в стрельбе по мишеням. Он знал, что лучший способ научиться ответственности – это иметь возможность быть ответственным, причем как можно в более раннем возрасте.
Мой отец был доволен собственной жизнью во многих отношениях. Его устраивал скромный доход, ему нравилась провинциальная жизнь в Техасе, он был доволен домом, который весьма далек от совершенства и, тем не менее, радовал его, потому что мы построили его своими руками. Я думаю о своем отце, когда слышу, как Шерил Кроу поет песню Soak Up the Sun. Он жил в соответствии с одной строкой этой песни: «Главное – не иметь то, чего желаешь, а желать то, что имеешь».
Но когда я думаю об отце, всплывают и более мрачные воспоминания. Он не так уж много говорил о своей депрессии, которую легкомысленно называл «тихим ужасом»; моя семья так и не узнала, в какие глубины его заманивали внутренние демоны.
В середине 1990-х годов у отца начались проблемы с желчным пузырем, но он не обращался к врачу, пока боль не перешла в острую стадию. Потом желчный пузырь лопнул, и ему потребовалась операция. Он провел несколько недель в палате интенсивной терапии, и ему назначили курс сильных антибиотиков. У него начали отказывать внутренние органы. Отец мучился от боли и знал, что на восстановление сил потребуются месяцы, но врачи считали, что он сумеет поправиться.
Когда 7 декабря 1995 года его, наконец, выписали из больницы, мама устроила отца в их спальне. Потом отправилась в кухню, которая располагалась в другом конце нашего дома, чтобы принести ему стакан сока, оставив его одного в комнате. Она услышала звук – приглушенный хлопок. Этот звук показался ей знакомым, а потом ее настигло твердое понимание, что он означает. Она уронила стакан, который вдребезги разбился на полу, и побежала через весь дом в спальню.