Из расшифровки бортового самописца:
Скайлс (3:27:50): Если осталось топливо, главный переключатель, зажигание. Зажигание.
Салленбергер (3:27:55): Зажигание.
Скайлс (3:27:55): Рычаги управления, подтвердить, малый газ.
Салленбергер (3:27:58): Малый газ.
Скайлс (3:28:02): Оптимальная воздушная скорость. Триста узлов. У нас их нет.
Звуковая аварийная сигнализация (3:28:03): Единичный сигнал.
Салленбергер (2:28:05): У нас их нет…
Патрик сразу же связался с вышкой в Ла-Гуардии, сказав, чтобы немедленно очистили все ВПП:
– Вышка, остановите вылеты. У нас аварийный возвращается.
– Кто такой? – спросил диспетчер вышки.
– Это пятнадцать двадцать девять, – ответил Патрик, тоже переврав номер рейса из-за напряженности момента. – Столкновение с птицами. Потерял все двигатели. Потеря тяги двигателей. Он возвращается немедленно.
Потеря тяги обоих двигателей – явление настолько редкое, что диспетчер Ла-Гуардии не вполне понял, что́ только что сказал ему Патрик.
– Кактус пятнадцать двадцать девять, – повторил он. – Который двигатель?
Патрик ответил:
– Он сказал, что потерял тягу обоих двигателей.
– Понял, – сказал диспетчер Ла-Гуардии.
В записи этого не услышишь, поскольку никто из диспетчеров вслух этого не сказал, но про себя они думали, что ведут рейс, который, вероятно, закончится большой трагедией.
В мировой практике авиалайнеры теряют тягу всех двигателей одновременно настолько редко, что между такими случаями может пройти лет десять. Обычно тяга всех двигателей бывает потеряна лишь тогда, когда самолет пролетает сквозь облако вулканического пепла или возникает проблема с топливом. И в случае встречи с вулканическим пеплом у пилотов оставалось достаточно времени, чтобы заставить двигатели снова заработать, достигнув области, свободной от пепельного облака. Поскольку они находились на достаточно большой высоте – намного выше 30 000 футов (9144 м), – у них было время выполнить процедуры и выработать решение, позволяющее заново завести хотя бы один двигатель.
Однако в случае рейса 1549, даже если бы мы были на высоте Луны, мы никак не смогли бы заставить свои двигатели снова заработать, потому что они были безвозвратно повреждены. Учитывая вибрацию от моторов, которую мы ощущали, и мгновенную потерю тяги, я был почти уверен, что вновь завести двигатели не удастся. И все же я понимал, что мы должны попробовать.
Так что пока Джефф усердно трудился, стараясь произвести повторный запуск хотя бы одного двигателя, я сфокусировался на поиске решения. Я знал, что у нас есть менее пяти минут, прежде чем траектория нашего полета пересечется с поверхностью земли.
У меня появилось концептуальное осознание, что, в отличие от любого другого рейса из тех, что я пилотировал на протяжении сорока двух лет, этот, вероятно, не закончится на ВПП с неповрежденным самолетом.
XIV. Сила тяжести
Меньше минуты прошло с того мгновения, когда птицы повредили двигатели. Диспетчер Патрик на своем радарном посту на Лонг-Айленде все еще надеялся, что сможет довести нас до ВПП в Ла-Гуардии.
Диспетчеры направляют пилотов к ВПП. Это их работа. Это то, что они умеют делать лучше всего. Так что он не собирался опускать руки до тех пор, пока не истощит все варианты. Он считал, что даже в самой мрачной из всех возможных ситуаций большинство пилотов попытались бы вернуться обратно в Ла-Гуардию. И предполагал, что таким будет и мое решение.
Через пять секунд после 3:28 – всего через тридцать две секунды после того, как я впервые сообщил Патрику о чрезвычайной ситуации, он спросил меня:
– Кактус пятнадцать двадцать девять, если мы сможем вам ее предоставить, хотите попытаться сесть на ВПП один три?
Патрик предлагал нам ВПП в Ла-Гуардии, до которой можно было добраться кратчайшим путем. Я ответил:
– Мы не можем. Можем закончить на Гудзоне.
Я быстро и интуитивно понял, что река Гудзон может оказаться нашим единственным вариантом, и поэтому высказал это вслух. Казалось, почти противоестественным произносить эти слова, но я их произнес. Джефф, сидевший по правую руку от меня, слышал их и не стал комментировать. Он был занят попытками оживить двигатели. Но позднее сказал мне, что молча признал сказанное мною, полагая, что я, возможно, прав. Гудзон мог оказаться нашей единственной надеждой.