Когда настала очередь «Афины», парома NY Waterway с Блок-Айленда, которым командовал капитан Карлайл Лукас, спасать тех, кто был на нашем плоту, я крикнул: «Раненые, женщины и дети вперед!» Другие люди с нашего плота передали это сообщение палубным матросам. Казалось, все мы хорошо понимали друг друга.
Дело было не в моем рыцарстве. Поскольку масса тела женщин и особенно детей меньше, чем у мужчин, они особенно подвержены переохлаждению. Они также быстрее теряли физические силы. Так что имело смысл поднять их на борт первыми.
Однако, как оказалось, помочь в первую очередь женщинам и детям технически было слишком сложно. Поскольку плот был переполнен, а передвижение по нему – сильно затруднено, первыми снимали тех, кто оказался ближе к концу плота, ближе к парому.
Несмотря на всю напряженность этого момента, во всем чувствовался деятельный порядок, который произвел на меня глубочайшее впечатление. Я также видел примеры человечности и доброй воли повсюду, куда ни падал мой взгляд. Я был тронут до глубины души, видя, как матросы на паромах снимали рубашки, куртки и свитера, чтобы согреть пассажиров.
В детстве меня расстраивала история жительницы Нью-Йорка, Китти Дженовезе, и посторонних людей, которые ее проигнорировали. Теперь же, став мужчиной, я видел десятки «посторонних», которые действенно демонстрировали великое сострадание и мужество – и чувство долга. Было такое ощущение, что и весь Нью-Йорк, и весь Нью-Джерси тянулись к нам, чтобы согреть.
Пока мы находились на реке, диспетчер Патрик, который вел наш рейс со своего поста на Лонг-Айленде, был отстранен от работы и приглашен в профсоюзный офис в здании. Он, как и его начальство, понимал, что ему не следует продолжать свою смену и сопровождать самолеты, еще остававшиеся в небе. Диспетчеров всегда освобождают от текущих обязанностей после серьезных происшествий.
Патрик, что вполне понятно, был расстроен. Он пришел к выводу, что мы разбились и все на борту погибли.
– Так погано никогда в жизни себя не чувствовал, – признался он мне потом. – Я задавал себе вопросы: Что еще мог сделать? Мог ли я сказать вам что-то иное?
Патрик хотел позвонить жене, но боялся, что сорвется, если сделает это. Тогда он послал ей sms: «Была авария. Я не в порядке. Не могу сейчас говорить». Она подумала, что он попал в автокатастрофу.
– На самом деле я себя чувствовал так, будто меня сбил автобус, – говорил он. – Этакое ощущение шока и неверия.
Патрик находился в кабинете наедине с представителем профсоюза, который составлял ему компанию и старался отвлечь разговорами. Телевизора в помещении не было, так что Патрик не мог видеть репортажи о спасательных работах. Профсоюзный деятель решил, что, если исход для нас оказался трагическим, Патрику не нужно видеть это в первые же минуты после потрясения.
Патрик снова и снова прокручивал в мыслях свои заключительные диалоги со мной, полагая, что то были мои последние слова. Он слышал голоса пилотов, впадавших в отчаяние и при менее серьезных чрезвычайных ситуациях, с которыми ему приходилось иметь дело в прошлом. Как он это описывал, их голоса «дрожали так, что почти прерывались». Он думал о моем голосе и о том, что я показался ему «странно спокойным».
В этот момент Патрик не знал, как я выгляжу, не знал вообще ничего обо мне. Он знал только, что мы провели несколько напряженных минут на связи друг с другом, и теперь полагал, что меня больше нет в живых.
Патрику сказали, что он не может выйти из кабинета, пока не придут медработники, чтобы взять анализ мочи и провести пробу на спиртометре. Это стандартная процедура для диспетчеров (и пилотов тоже), участвовавших в аварийном происшествии. Она является частью расследования.
Патрик просидел в том кабинете, слушая утешения профсоюзного деятеля, как ему показалось, несколько часов. Позднее один из его друзей заглянул в комнату и сказал: «Похоже, они останутся живы. Они на крыльях самолета».
Потом Патрик говорил мне, что это принесло ему несказанное облегчение.
Один из пассажиров сидел на плоту возле нас с Джеффом. Как и многие другие, этот человек был физически измотан и его переполняли эмоции. Но он хотел дать мне знать, как он благодарен нам, членам экипажа, за все, что мы сделали, стараясь безопасно посадить самолет.
Он взял меня за локоть и сказал:
– Спасибо вам.
– Пожалуйста, – отозвался я.
Это был простейший диалог между двумя мужчинами в экстраординарный момент, но я понимал, что для него важна сама возможность произнести эти слова. Точно так же сама возможность услышать их многое значила и для меня, и для Джеффа, и для сидевшей рядом с нами Донны.