Отец не был против. Просто устало прижал мальчиков к себе.
Целое мгновение ребята наслаждались давно утраченным чувством. Да, отец был грязен, плохо пах, и ощущения были несколько иными, чем когда-то. Но это до сих пор был их папа, тот, кого они так любили, уважали и, несмотря на излишнюю строгость, почитали главным в своей семье.
Глядя снизу вверх, всё ещё держа его за рубашку, Андре попросил:
– Хоть иногда, но обнимай нас, пожалуйста, пап. Мы и забыли, каково это!..
Сын задрожал, а потом заплакал.
– А ну отошли от отца, не видите, насколько он устал? Уйдите вообще из кухни, мешаетесь только…
Мать в последнее время стала очень груба с ними.
Ребята ушли, не стали раздражать понапрасну, но ещё долго между ними шёл спор, кто сильнее обнял отца и кто из них его любит по-настоящему.
Шло время. Работа двигалась. День сменялся ночью, неделя – месяцем, месяц – сезоном. И наконец минули те самые два года. Два года, что так тяжело дались их семье, где было всё… Страдания и унижения, пот, труд, иногда и кровь. Ссоры, отрицания и обиды. Опыт, разлука и ненависть. Слишком много для двух лет в одиноком посёлке высоко над пропастью, в раю…
Но это было и каждое слово – правда.
Время – умелый учитель, только если не сопротивляться и слушать.
Мальчики были прилежными учениками, и они выросли. Не только в плане роста, хотя подтянулись они очень здорово и в свои двенадцать выглядели на все четырнадцать. Труд их закалил, сделал выносливей, мускулистей, сдержаннее. Теперь они не бросались в драку по любому поводу, а старались решать вопросы словами, что в общем-то удавалось, но не всегда. На такой случай у ребят всегда были про запас шлепки и подзатыльники. Но ругались они не по-серьёзному, больше дурачились.
А вот родители от бесконечной работы порядком состарились. Герда стала горбиться и, без того немногословная, говорить почти перестала. А Генри весь поседел, руки его огрубели, он отпустил бороду, глаза спрятались глубоко под брови.
В последние месяцы даже сыновья вызвались помощниками в завершении прокладки неглубокого рва от посёлка и до самого Обрыва. Всё для того, чтобы можно было удобно проложить рельсы и поезд оказался вровень с платформой, не выше и не ниже. В общем, идеально…
Наконец все работы были завершены. Это ознаменовалось почти трёхдневным отдыхом, в течение которого отец с матерью просто лежали и отдыхали. Сыновья были им в помощь. Но, по большому счёту, Генри с Гердой просто хотели спать. Это было великое блаженство.
Наверное, наступило время и поговорить, рассказать все новости, мысли, что накопились за годы воздержания, но… время так отделило родных людей, сделало такими чужими и странными, что и говорить-то не хотелось…
А позже, однажды утром, вдали показались рельсы, и когда-то дружной семье окончательно стало плевать друг на друга.
Они стояли почти рядом: родители на самом краю, дети чуть позади, возле дерева. С момента окончания работ два раза в день взрослые делали обход по посёлку и окрестностям с целью соблюдения порядка, возможной доработки мелочей, обязательный осмотр станции и будущих «путей» до самого Обрыва. Там порой они останавливались надолго. Поднимались на склон, садились поудобней и смотрели вдаль. Видеть там было нечего, кроме бесконечного «молока», но Генри с Гердой завели свою традицию.
Они мечтали. О чём были их просьбы, чаяния (или просто так казалось со стороны), можно только догадываться, но именно там они были наиболее счастливы. Научились заново улыбаться, смеяться, тихонько переговаривались, не как раньше, только по делу, а просто о жизни…
И, конечно, между собой. Мальчишки в этом празднике не участвовали. Пару раз они ходили «смотреть вдаль» все вместе, но не потому, что так решили сообща, а просто дети увязались… Взрослым было всё равно.
И в то утро, когда солнце пронзило лучами «белого бога» и заиграло яркими зайчиками отражения с соседнего Плато, все они вместе, не сговариваясь, увидели две полосы, отливающие золотом металла.
Господи, как же мальчишкам хотелось закричать, запрыгать от радости, всем вчетвером пережить момент счастья, чтобы руки их были сплетены, сердца стучали как одно, а объятия значили гораздо больше, чем утешение! Им так не хватало любви… И они ждали момента, когда облегчение разрушит стены преград, все наковальни будут разбиты, а что-то очень важное станет прежним и не отступит уже никогда.
Ребята ждали.
Но было другое.
Отец с матерью просто схватили друг друга за руки, непонятно, от радости или чтобы просто не упасть, переглянулись, а потом осторожно покосились на сыновей, что были готовы лопнуть от нетерпения… и ничего. Они просто долго смотрели. Родители на детей, дети на родителей.