– Почему? – удивился Андре.
– Я же сдался… А сдаваться нельзя ни в коем случае. Иначе так всю жизнь и проживёшь. Но сомнения – это ещё меньшее зло, что мне встретилось по пути. Там так высоко, ребят, что даже представить невозможно!.. Не видно ничего, ветер страшный, дым чадит, да такой густой, до свежего воздуха не добраться… А ещё был страшный ливень и снег, что завихрениями лепил снизу, с горных склонов… В какой-то момент просто теряешь ориентацию, у тебя кружится голова, и приходится опускаться на колени и ползти дальше, как зверь, ну, как те животные, что жили на Земле до Обвала.
– Спасибо, но мы знаем, кто такие звери, – немного обиженно сказал Андре.
– Простите, я не хотел вас смутить. Просто эмоции захлестнули.
– А сколько тебе лет, Дэнни?
– Двенадцать.
– А рассуждаешь как взрослый. Что, считаешь себя умнее нас?
– Нет, что вы. Это невозможно. Я не могу быть лучше вас или умнее, как и наоборот. Каждый человек индивидуален. И для этого не требуется доказательств. Так меня учила моя мама. Её уже нет с нами…
– А наша мать давно нас ничему не учит.
– Почему так?
– Неважно. Это не для чужих ушей. Лучше расскажи, что там дальше в твоём рассказе.
Дэнни странно на них посмотрел и окончательно освободился от одежды. Комбинезон, шапку, маску для лица и тёплую кофту с брюками он аккуратно сложил у шалаша, замер и под тёплым порывом ветра закрыл глаза от удовольствия.
– Как же хорошо.
Он вытянул руки в стороны. На нём остались майка и шорты, на ногах по-прежнему оставались тяжёлые ботинки.
– Сними их тоже.
– Тогда я простужусь.
– Не-а, это почти невозможно. Можешь носки оставить, если так уж боишься.
– Но у вас-то башмаки есть, хоть и лёгкие… Хотя вы правы. Не пройду я долго в таком.
– Мы тоже разуемся, – поспешил Стэн и получил укоризненный взгляд от брата.
– За компанию я согласен.
Они дружно разулись и, спрятав вещи в убежище, босиком отправились к реке. Андре их вёл.
– Ну, так расскажи, что было дальше… с твоим путешествием? – с любопытством смотрел на паренька Стэн.
– Там очень странно, но так интересно. Когда ветер стихает, дым рассеивается, а снег и дождь прекращаются, луна выплывает из-за туч, и дорога ярко освещается. Только представьте, что рельсы блестят серебром и прямой стрелой уходят назад и вперёд. Видно только их, да так чётко, как ничто на свете. А ещё становится очень-очень тихо, словно в целом мире не осталось больше звуков, и только твоя поступь отзывается в голове. А ещё перестук сердца, что не может успокоиться, поскольку твоя дорога двух блестящих полос висит над чернотой бездны, и весь мир умер вокруг тебя.
– А он действительно умер. Только не вчера. И только мы одни здесь, – больше для себя пробормотал старший брат.
Он брёл, склонив голову к земле, впереди всех и делал вид, что ему не особо интересно. Но так только казалось…
– А ещё я наблюдал уникальную вещь, что с Плато не увидишь. Ни с вашего, ни с моего. Про него мне рассказывали парни-строители. И это заметно после заката. Не случись катастрофы, этого бы никогда не было, но теперь… Проще говоря, после Обвала понятие «горизонт» стало очень размыто. И то, что раньше обозначало «солнце ушло за горизонт», означало, что день закончен и наступает ночь. Но теперь, когда горизонт в принципе исчез, всё стало намного сложнее. Живя на Плато, ты этого не понимаешь, поскольку там-то горизонт как раз на месте, но стоит тебе оказаться вне его, замечаешь удивительное…
– Что же? – Стэн был весь в нетерпении.
– Солнечные лучи находят себе дорожку в разрывах земли и светят тебе и греют тебя. И даже когда отчаяние близко, сноп лучей прорывается сквозь туман и дым и дарит надежду… Так было и у меня, когда закат уже кончился, я страшно замёрз, не было видно ничего, я просто… просто… остановился, лёг там, где раньше стоял, и не знал, что делать… А потом мглу разорвали лучи солнца, что осветили и меня, и дорогу впереди и показали, что не всё так страшно. Я согрелся в их свете, заплакал и лежал так долго-долго, щурясь, подставляя теплу и руки, и лицо, да всего себя… Так солнце дало мне второй шанс.
– Оно было бы не нужно, если бы ты не совершил глупость и не пришёл сюда, как дикарь.
Андре был жёсток в своих суждениях.
– Смысл был, ты не прав. Я увидел всё первым, как и хотел, испытал себя и понял, что далеко уже не маленький мальчик.
– Пф-ф, считаешь себя взрослым, а плакать до сих пор не разучился.
– А плакать разве позорно?
– Это могут делать только маленькие дети да старики, поскольку немощны и многое не могут, но взрослые дети, мужчины и женщины не позволяют себе такого. Плакать – значит быть слабым, а мы – сильные и потому не плачем.