Где-то они тут прячутся, в этом огромном доме, построенном еще купцами, с обширными подвалами, с подземными ходами, выводящими в чистое поле…
Надо ехать в филармонию, там меня ждут, но не хочется; тем более внутри никакой музыки. Сбежать бы, как Сероглазка, пославшая меня на три Магические буквы русского алфавита, в которых заключена разгадка русской же души. Так вот, сбежать бы в мужской монастырь, но чтобы неподалеку был женский, где нашла она успокоение, еще не последнее, очень уж молода, но уже уставшая от идиотизма и пошлости, подсунутой ей вместо великого искусства, которому она хотела служить, и даже влюбилась в дирижера-самозванца, не стоящего обрезка ногтя с ее нежного пальчика.
Хорошо бы, кто спорит. Но ведь не отпустят. Найдут, вытащат за уши, свяжут, засунут в машину, поскольку за тысячи километров отсюда всемогущий хозяин забросит свои реформы и будет биться в припадке… А разве я сам не мечусь, как бездомный пес, оставшийся без хозяина? На всех кидаюсь и не нахожу себе места.
Впрочем, он не так уж всемогущ… Офицер связи, назовем его Эрудит, без конца его поправляет и разрешает разговаривать лишь на определенные темы. Может оборвать связь в любой момент.
Значит, есть кто-то на уровне Саваофа, вседержитель, вершащий наши судьбы. И Радимов при нем, как я при Радимове.
Я стал одеваться. За стенами было тихо. Там отсыпались после тяжелой, одобряемой природой и потому кому-то сладостной, а кому-то отвратительной работы. Либо ее имитации, за что приходится расплачиваться… Черт знает что лезет в голову. Такие мысли приходят, когда нет музыки или потому, что уехал хозяин?
В филармонии мне передали, что звонила Мария. Не успел поблагодарить, как мелодично запиликал телефонный зуммер, снял трубку.
— Где ты был всю ночь? — спросила Мария, приглушая голос. (Наверно, спал малыш.)
— В публичном доме, — сказал я. Хотя не следовало, конечно, говорить это при других.
— Это ты при всех рассказываешь? — поинтересовалась она. — Не все еще знают, что у нас делается?
(Как все-таки быстро произошло в ней это превращение в зрелую матрону! Давно ли, мадам, вы были несовершеннолетней?)
— А что? — удивился я. — Чем у нас плохие отношения? Я же не сказал, что воспользовался домом терпимости по назначению.
Она швырнула трубку. И я вдруг понял Цаплина, всегда говорящего правду. И ничего, кроме правды. За что его ненавидят, а он этой ненавистью самоутверждается… Снять первый покров с истины — еще не значит ее обнажить. Показать таковой, как она есть. А Роман Романович как раз этим и занимается! Многослойная, глубинная правда часто выглядит ложью, как непознанная высшая гармония — хаосом. А просто есть гармонии низкого и более высокого порядка, недоступные сложившимся стереотипам восприятия. Ведь так и говорили современники о великих композиторах — какофония, диссонансы, хаос вместо музыки.
Значит, есть правда, доступная Радимову, но недоступная Цаплину. И правду Радимова мы воспринимаем как великую музыку, интуитивно, через его обаяние, не отдавая себе в том отчета.
…В трубке слышались длинные гудки, складывающиеся в тягучую мелодию Равеля. Наверно, у меня был дикий вид человека, которому любимая жена только что сообщила, что уходит с детьми к маме. А я просто вслушивался в нарастающие звуки «Болеро», боясь их прервать, и потому не отрывал трубку от уха.
— Сегодня начнем репетировать Равеля! — сказал я. — Прямо сейчас, немедленно!
— Но мы не закончили Сен-Санса! — сказал Борис Моисеевич.
— Плевать! — сказал я. — Что вы стоите? По местам!
— Плевать на Сен-Санса? — ужаснулся мой концертмейстер и привычно потянулся к листку бумаги, чтобы написать заявление об уходе по собственному желанию.
19
Судя по всему, дела у Радимова шли не блестяще. Об этом я мог судить по растущей день ото дня бесцеремонности Эрудита.
Чтобы избавиться от него, неуловимого, как солнечный зайчик, перескакивающий с портрета на портрет основателей, хозяин расформировывал и сокращал структуры госбезопасности, менял начальство, тасовал чиновников. Но Эрудит благополучно переживал любые передряги, по-прежнему прерывая наши разговоры, когда ему вздумается, и поправляя руководителя державы, как ему захочется. Он проскакивал через ячейки самых густых сетей аттестаций и переаттестаций, в которых застревали более крупные рыбины с генеральскими погонами.