Спотыкаясь и отмахиваясь, я вышел в коридор, спустился вниз, потом вышел на улицу.
Там стояли черные большие машины. Много машин. Но радимовскую я узнал сразу. Она отвозила меня до станции. Или не она? Водитель явно другой. Я подошел к нему. Передо мной расступались, перешептываясь и переглядываясь. Принимают за пьяного. Плевать… Что-то в последнее время часто достается моей бедной головушке. Старею. Пропускаю удары.
Парни, стоявшие рядом с его машиной, подумав, пропустили меня. Значит, знают. Значит, я еще не в опале. И могу кое-что спросить.
— Слушай, — склонился я к окошечку автомобиля. — Андрея Андреевича возишь?
— Ну. — Молоденький водитель отложил книжку. На обложке значилось: «Королева Марго». Все ясно. Не перевоплощенный. А то уже собрался ревновать. (Радимов — не помню, говорил ли? — всегда следил, чтобы я читал только серьезные книги, готовясь к новой жизни.)
— В десанте служил? — спросил я. — А последний год водителем натаскивали, угадал?
Я спиной чувствовал недоумение окружающих. Вроде знаменитый дирижер, такая известность, а с обычным водилой, ну, не обычным, но все равно — водилой, заводит непонятные разговоры… Ему бы в свет, к богеме, в полночный кабак со знаменитостями и звездами.
— А ты откуда знаешь? — сурово спросил этот пацан, насупясь.
— Правильно! — сказал я. — Бдительность прежде всего. А спрашиваю потому, что в одном полку служили, земеля! Номер полевой почты: три четверки, две восьмерки. А впереди ноль. Ага?
Голова просто разламывалась. И уже было не до изумления этого парнишки. Да и что особенного? Всех так набирают. Заранее присматривая.
Хозяин вышел из театра в окружении своих министров, послов, премьеров и еще кого-то. Оживленно обсуждая и улыбаясь.
Я двинулся к нему навстречу.
— Это я его открыл, я… — улыбался Радимов, а переводчики переводили. — Да не так вы это переводите! — не переставал он улыбаться. — Да, был у меня простым водителем, буквально подобрал на улице. Даже нот не знает. Я издалека чую в человеке талант, понимаете?.. Вы меня извините, лучше я сам. — И стал сыпать, как горохом, на французском, потом на английском и еще на каком-то. Иностранцы только охали, поднимали брови.
Он не замечал меня. Только скользнул взглядом.
— Андрей Андреевич! — позвал я, когда меня начали оттеснять, почувствовав его нерасположение. — Я здесь! Вы меня видите?
Но он прошел мимо, потом вдруг остановился, оглянулся на меня.
— А, это вы! — сказал он. — Как ваше здоровье? — И, не дожидаясь ответа, двинулся дальше.
Я остался на лестнице, глядя вслед. Что я собирался ему сказать? Что гений и злодейство совместны? Что он выиграл в том давнем своем споре с Цаплиным? Пусть они были полупьяные, не понимали, что говорили, но ведь выиграл же он тот спор на условиях Цаплина! Разве не сам Андрей Андреевич предложил меня исполнителем? Конечно, я бы не напомнил ему это при всех. Я понимаю, все понимаю, но нельзя же вот так — отмахнулся и к машине!
Мы, посвященные, учинили суд над другим посвященным, с которым нам предстоит еще встретиться… И там объяснимся все трое! Теперь-то мы все будем помнить, ничего не забудем!
Так или примерно так хотел я ему сказать. Но он умчался, не сказав ни слова.
Кто-то осторожно взял меня под руку. Наталья. Если Марию, Сероглазку, Елену Борисовну, Зину и еще кое-кого взять, положить в один котел, как следует перемешать, а потом вылепить кого-то одного, то именно Наталья получится. Как я этого раньше не понимал?
— Все они такие! — сказала она. — Наобещают, наговорят, иные даже на аборт дадут. А сами к своим толстозадым женам… Идем, дурачок.
Кому ты, Паша, нужен, кроме своих хористочек! Так и млеют, глядя на тебя. И публику выбирай попроще. Успеха тебе здесь не простят. Понимаешь? А вот Андрей Андреевич мог, конечно, при желании… И прессу вам сделать, и рекламу. Зачем он вообще нас сюда вытащил?
Она осторожно, как больного, поворачивала меня назад, лицом к входу. Голова раскалывалась. Скорей бы до номера и спать, спать…
29
В гостинице нам сказали, что завтра мы должны съехать. Места уже забронированы для французской делегации. Я позвонил в Госконцерт. Там, конечно, никто не отвечал. Позвонил исполнительному директору филармонии на дом. Он никак не мог понять, чему я возмущаюсь.
— Постойте, голубчик… Но мне только что передали от вашего имени, что вы сами прерываете ваши гастроли по состоянию здоровья! Мне ведь рассказали. Все шло великолепно, но потом у вас был обморок, врачи констатировали…