— Нет, наоборот… — Она отняла голову от косяка и посмотрела на меня. — Ну неужели не понимаете! — воскликнула в отчаянии. — Неужели это надо объяснять?
Я чувствовал себя сбитым с толку. Казалось, удивляться в этой истории уже нечему. Изобретательности и жестокости этих мегер, казалось, не было предела. Вон как привлекли к себе молодежь… Так что, это не предел?
— Ну когда я пойду оправляться! По большому! — истерично крикнула она. — Со мной пойдет дежурный!.. Чтобы проследить… И доложить!
Снизу прибежали Мария и мать.
— Что, что случилось? — Мария обняла Лену, истерика которой разрасталась, отчего начались конвульсии, а губы посинели. — Ты что с ней сделал! — закричала Мария. — Негодяй, мерзавец!
— Да не я… — Махнув рукой, я сел снова на кровать.
— Что? Что он хотел сделать? — трясла ее Мария.
— Прекрати! — крикнула мать с такой силой, что обе замолчали. — Ты что говоришь! — сказала мать тише. — Не знаешь, откуда она пришла? И куда ей возвращаться. Одно только на уме…
И, оттолкнув Марию, обняла притихшую, всхлипывающую Лену и повела ее с собой вниз.
— Идиотка! — сказал я Марии. — Шоколад у нас есть?
— А что? — не поняла она. — При чем тут шоколад? Ты можешь объяснить членораздельно?
— Вот матери, — я показал на дверь, — ничего объяснять не надо! А ты как Бодров! Тебе разжуй и растолкуй. Есть шоколад или нет?
— Был, я посмотрю, дед на пенсию Сереже купил…
— Еще купит! — сказал я, надвигаясь. — Побыстрее, ей еще возвращаться туда, откуда ты не хотела уходить! И где тебе самое место!
— Зачем? — открыла она рот, ничего не соображая. — Пусть остается.
— Я тебе все — потом — объясню, — сказал я с расстановкой. — Я сам — сначала — ничего — не — мог — понять. А теперь — найди шоколад, умоляю, не стой и не смотри так!
Потом мы напоили ее чаем. Пока она пила, разламывали шоколад, засовывая его в разные сборки и уголки ее комбинезона.
— Надеюсь, они не делают спектральный анализ кала, — бормотал я.
У меня тряслись руки. За эту девочку я готов был разогнать весь их лагерь и перевешать этих стервоз. За ноги! И чтоб ветром раскачивало скелеты, когда сожрут их птицы. В моем воображении вспыхивали картины расправы, одна страшнее другой.
Но была еще одна мысль, как всегда, тем более настойчивая, чем сильнее я ее отгонял: как бы я повел себя, если бы не устроил эту катастрофу ее любимому дяде Роме? Вон как признательна ему, позавидуешь! Значит, из чувства вины?
— Так вы напишете Игорю Николаевичу? — спросила она.
— Непременно! — мотнул я головой, лихорадочно соображая. В конце концов, в городе полно людей, чьих детей увели эти крысы… Что-то надо придумать. Значит, загоняют детей в палатку и обливают бензином, если увидят опасность… — Где они держат бензин? — спросил я. — К нему можно добраться?
— Мы уже думали. Они держат его в отдельных канистрах. У каждого жокея по канистре. Уничтожишь одну, остальные уцелеют. Мы подглядели: они клятву приняли на самосожжение вместе со всеми…
— Ну хоть съешь что-нибудь! — взмолилась Мария. — Успеешь. Тебя на машине подвезем.
— Лучше не надо, — сказала Лена. — Если увидят, скажут, что предала. Я должна была только письмо передать… — Она снова заплакала. — Противно, знаете как?
Сначала милиционеры обыскивают, везде лезут, противные, сальные, подмигивают. Одну девочку до утра не отпускали… А потом жокеи обыщут, точно так же. И на глазах у ребят. Может, поэтому мальчишек больше не отпускают.
Она встала из-за стола.
— Спасибо. Я пойду. Шоколад не найдут?
— Не найдут, не найдут! — сказала мать. — Ночью распорешь, где зашили, и покушайте.
— Что ты сидишь? — спросила жена. — Что смотришь? Неужели так и отпустишь?
— Что ты мелешь… — простонал я, хватаясь за голову. — Ну невозможно, понимаешь? Пока невозможно!
— Только ничего не делайте! — испугалась Лена. — Только хуже будет! Даже не вздумайте! Вы их не знаете…
— Не будем, — сказал я, провожая ее до двери. — Но что-нибудь придумаем. Значит, бензин они держат в своих палатках?
Потом смотрел ей вслед. Как только она отошла метров на сто, послышался приглушенный стук копыт. Значит, следили? Ехали за ней, и, может, даже подслушивали?
Я вернулся в дом. Минут десять ходил, не находя себе места. Потом стал быстро одеваться.
— Ты куда на ночь глядя? — всполошилась Мария.
— Надо… — Я поискал глазами куртку. — Всю ночь буду ехать, налей в термос, покрепче.
— К отцу Никодиму? — спросила мать, не поднимая глаз от вязания. Как если бы я собирался сходить в булочную. Я остановился, посмотрел ей в глаза, как только она оторвалась от шарфа для внука.