— Да ладно, а мы чьи! Давай, а то не пропустим!
— Давайте, давайте! — подталкивал я женщин. — Отвлеките их.
И вот повстанцы откладывают дробовики и автоматы, принимаются рыться в сумках…
— А ну прекратите! — послышался сверху голос их повелительницы. — Возьмите оружие и отгоните их! Вас хотят обмануть, чтобы проникнуть в наш лагерь!
Она и впрямь была неплохой наездницей, директриса ипподрома. Конь, молодой, горячий, ходил под ней ходуном, но сдерживался властной рукой. Волосы развевались из-под ковбойской шляпы. Загляденье, а не женщина. Совсем другое дело, когда на коне. Когда лежала на столе в кабинете, раздвинув ноги, — глаза бы не видели.
Она осеклась, увидев отца Никодима.
— Отец Никодим! — сказала она. — Это вы привели сюда этих людей?
— Это матери и отцы подростков, которых вы удерживаете! — сказал он. — Они принесли одежду и еду для вас. Они хотят видеть своих детей. У нас нет оружия, вы это видите.
— Вижу, вижу…
Повелительница гор, амазонка и инсургентша, проехала вдоль толпы, цепко высматривая мужиков.
— А что здесь делает У роев? — Она указала на меня плетью.
— Он хотел убить Романа Романовича, вы знаете это? Вы, святой, справедливый человек, о вас идет слава, вы знаете, вы понимаете, что вас хотят использовать? А в каких целях? Кому это нужно, отец Никодим? Только не вашей пастве! Поэтому уходите отсюда по-хорошему!
— Это почему мы должны уходить? — загалдели бабы. — Ты наших детей отняла, запугала, домой не пускаешь! А мы их покормить не можем?
— Хорошо! — Она подняла над толпой плеть, ее приспешники передернули затворы.
— Да на, стреляй! — разъярились не на шутку бабы, и я испугался, что сейчас начнется стрельба, и потому придвинулся поближе к единственному в ее свите автоматчику, похоже, бывшему десантнику покойного маршала, зайдя со стороны хвоста его лошади.
— Остановитесь! — закричал отец Никодим, становясь между стволами и толпой. — Прекратите сейчас же! Прокляну, кто сдвинется с места!
— Отец Никодим! — сказала директриса, поигрывая плетью. — Я не верю в Бога, и потому мне глубоко наплевать на ваши проклятия и на ваш сан. Но я знаю вас как честного человека. Человека слова. Поэтому сделаем так. Мы пропустим в наш лагерь только женщин, только матерей с едой и одеждой, и вы будете там с ними. Все мужчины останутся здесь. И отойдут на пару десятков шагов от моих ребят. Чтобы не возникло никаких недоразумений и случайностей, отчего оружие начинает само стрелять. Но сначала поклянитесь, что не замышляете ничего против нас. Готовы ли вы, отец Никодим, целовать крест?
— Да, — сказал он. — Готов. Если вы готовы сделать то же самое. Если обещаете, что наших женщин никто там не оскорбит и не обидит. А их дети будут к ним допущены.
И медленно поднес крест к своим губам. После чего искоса и быстро взглянул в мою сторону.
— Ну хорошо… — Она снова внимательно посмотрела на него. — Тогда я тоже обещаю. Пусть женщины выйдут вперед, а мужчины отойдут.
Я с сожалением отошел от дезертира, хотя уже чувствовал тяжесть его автомата в своих руках.
Женщины двинулись за ней наверх, растерянно оглядываясь на нас. Отец Никодим шел впереди, держа руку на кресте. Инсургенты перед ним расступались.
Мы остались перед постом — один автомат и пара дробовиков, набежать всем разом, и даже не успеют передернуть, тем более о двадцати шагах не могло быть и речи. Ну как о девяти метрах от стенки до мяча при пробитии штрафного.
Чтобы все обдумать, я закурил… И увидел быстрый и жадный взгляд дезертира, которого я уже считал своим. Я посмотрел на мужиков — заметили или нет? И увидел, как еще некоторые стали усаживаться, не спеша закуривая. Ветер порывом отнес табачный дым в сторону поста.
Сейчас главное — не торопить события. Надо дать отцу Никодиму и нашим женщинам поглубже туда втянуться. Он должен понять, где примерно находятся канистры с бензином. Дальше — сообразят. А другого шанса, кроме как с обильным пролитием крови, просто не существует.
Я как следует затянулся. И посмотрел на дезертира. Он уже забыл про автомат. И ничего, кроме моей «Явы», не видит и не чувствует.
— Будешь? — Я протянул окурок. (Не дай Бог, если тут окажется хоть один некурящий. Но нет. Навострили уши все пятеро. Или сколько их там?) Я мельком глянул на соседей. Те не спеша потягивали, глядя в небо. Грамотно, ничего не скажешь. Не все сразу.
Я протянул дезертиру окурок, поднявшись с камня. Его загорелое, небритое который месяц лицо покрылось каплями пота. Он оглянулся на товарищей. Потом протянул руку. Я сделал шаг навстречу, потом еще.