— И то, чтобы переночевать, — улыбнулась она, взяв меня под руку. — Да Толя я, Ощепков!
Я едва не врезался в столб, но вывернул руль, так что машина стала поперек дороги, совсем как тот самосвал.
Что за наваждение! Толя? Нет, хозяин определенно где-то недалеко, если не по расстоянию, то во времени… Иначе откуда взяться таким чудесам и метаморфозам, случившимся с бывшим алкоголиком? Я еще раз оглянулся на нее (или все-таки на него?).
— Так как тебя хоть зовут теперь? — промямлил я, соображая по привычке, куда её (его) везти. За город? А смогу ли? Все-таки столько с ним совместно выпито и переговорено о бабах и ихних кознях с прибамбасами… Она (он) ведь все знает о моих испытанных приемах.
— Сначала давайте оторвемся от преследования. — Толя повернулась к заднему окну. Через него были видны две машины, двинувшиеся за нами в погоню. — А зовут меня теперь Оля! — Она (он, оно) кокетливо склонила головку.
— Очень приятно… — пробормотал я, не двигаясь с места.
— Так куда все-таки?
— К профессору Никифорову! — сказала Оля, бывший Толя. — Может, он вас послушается?
— Но меня ждут… — вспомнил я про оставленный хор, но тут же прикусил язык. Когда просит такая девушка… Нет, не зря он так рвался изменить свой пол. Ведь совсем другое дело! Хоть смотреть приятно.
И по крайней мере — честно. Есть мужики, которым честнее было бы надеть юбки и туфли на высоком каблуке. Равно как и женщинам, вроде тех, кто пил из меня утром кровь на аттестации, кому впору была бы небритая щетина плюс потребность похмеляться каждое утро.
— А кто он такой, этот Никифоров? И почему он кого-то должен слушаться? — буркнул я, оглядываясь на преследователей.
— Ну как же! — возмутилась Оленька. — Тот самый профессор, помните? Кто согласился изменить мне пол. Но не половую ориентацию. Чтобы я попробовала себя в роли этих девушек из ЭПД. Потом он вернул бы мне прежнее обличье и мы вместе с ним написали бы книгу.
— Припоминаю… — сказал я. — Ну и что? За чем дело стало?
— Как вы не понимаете, Павел Сергеевич!
— Можешь звать меня просто Паша. Или Павлик, — не выдержал я, заметив, как Оля раскраснелась от негодования. Ну все ей пойдет! И румянец, и томная бледность. И даже телогрейка с ватными брюками, а также лом в руках ничуть не испортят. Только украсят.
— Так что я не понимаю? — спросил я, заметив, как она (теперь уже точно она) лукаво улыбнулась.
— Ну как что? — вздохнула она. — Только я туда оформилась, как случился этот переворот, дом наш закрыли приказом революционных властей, и я оказалась на улице. А там, на улице, не дают прохода…
Губки ее задрожали, она готова была вот-вот расплакаться.
— Ведь я же говорила, что моя половая ориентация не изменилась! Я потерпела бы там, в ЭПД, за хорошие деньги почему бы не потерпеть…
Я невольно на нее оглянулся. Мне послышались знакомые интонации Толи Ощепкова. Но нет, это была по-прежнему та самая Оля с обиженными губками.
— …Я с трудом добралась, можно сказать, прорвалась до этого кретина, этого кобеля Никифорова, кричу: верните мне все назад, а он сально заулыбался, полез с руками и сказал, что я лучшее его произведение, что его детородный орган так бы не смог, но он хотел бы попробовать со мной ради науки! Представляете? Он предложил мне выйти за него замуж!
— Что ж тут такого? — кивнул я. — Его можно понять. Теперь он хочет при твоей помощи родить, из чисто научного любопытства, и посмотреть, что из этого получится… Тьфу! Просто голова кругом.
— Вот видите! Но я-то не хочу! — взвизгнула Оля. — Все мужики такие вонючие, противные и сальные… Я люблю девушек! И пусть он вернет мне мои гениталии!
— Зачем? — не понял я. — Ну станешь прежним алкашом, будешь опять шестерить перед начальством, бегать за водкой… Что тут хорошего, я не понимаю? За что тут держаться? А теперь ты красивая, очаровательная, все будут на коленях, дарить цветы… У тебя будет выбор, наконец. А мужик… Что мужик? Пить ты не бросишь, а значит, гениталии не понадобятся. Словом, я бы с тобой поменялся.
— Правда? — Перестав вытирать заплаканные глаза, она посмотрела на меня с надеждой.
— Смени только ориентацию, — сказал я. — Постарайся. Попроси его об этом.
— Он вообще-то добрый, — вздохнула Оленька. — Он из-за меня с женой разводится. И обещает увезти отсюда в Израиль.
— Тем более, — вздохнул теперь я. Везет же кое-кому. — Значит, нравится он тебе? — спросил я твердым, но на последнем слове дрогнувшим голосом.
— Ты мне нравишься больше, — призналась она. — Я так ему и сказала… И потому я знаю, что буду совсем несчастной. Ты же не покинешь ради меня Марию? Тогда уж лучше бегать для тебя за водкой. Говорить с тобой о женщинах, которые тебя любили…