Он, когда-то бредивший самоличным исходом в Обетованную, вдруг стал заклятым патриотом нашей Неохватной.
— Да поймите! — потрясал он руками. — Мы еще не готовы! Мы неадекватно себя воспринимаем! От нас хотят презренного металла, но это скорее от политических потрясений, чем от художественных! Думаете, я туда не хочу! Есть тут хоть один человек, который так думает? Я не хуже нашего дамского триумвирата знаю, что стране нужна валюта. И убей меня Бог, если она не нужна мне! Просто я хочу завтра получить больше, чем мне дадут сегодня. Но я не говорю вам и другое: поедем лучше в столицы и университетские центры, где нас всегда хорошо принимали, убедимся лишний раз в своем профессионализме! Нет, не поедем! И я буду первым, кто ляжет на рельсы или на взлетную полосу перед вашим паровозом или серебристым лайнером! Но пока я еще не лег, выслушайте меня, старого диссидента-одиночку! Там, в столицах, полно снобов, аплодирующих голым королям. Проверять себя следует в Кинешме, Сызрани или в Кимрах. Вот если — или как только — публика там начнет бежать из зала и требовать вернуть им деньги, стало быть, мы готовы! И тогда поищите второго такого дурака, кто стал бы вас отговаривать от гастролей в Филадельфию! Там, в провинции, живут честные люди, которым нет нужды притворяться и аплодировать непонятно кому и неведомо за что. Они — без условностей!
И потому чем глубже и точнее мы будем их доставать в их заскорузлых сердцах до чего-то живого, доверчивого и чистого, тем неприятнее им станет! Не любят они всякого, кто лезет им в душу, даже за ихние деньги! Я все сказал. Пусть кто может, скажет лучше. Но это навряд ли.
И мы его послушались. И отправились на гастроли в Сызрань, Кинешму и Кострому. Сначала ползала разбегалось после первых же тактов, полагая, что их обманули или они спутали нас с рок-ансамблем. Другая половина досиживала только до антракта, до открытия буфета с пивом.
Но возврата денег пока никто не требовал.
— Ищите неиспользованные резервы! — бормотал Борис Моисеевич, посыпая все вокруг себя трубочным пеплом. — Совершенствуйтесь, заставьте их бежать, закрыв уши руками! Поменяйте критерии успеха с точностью до наоборот! Поймите: повальное паническое бегство такого зрителя или слезы в просветленных глазах зрителя, подготовленного к собственному катарсису, есть признак настоящего успеха. Завтра мы выступаем последний раз в Шатуре. На родине наши властительные бабы рвут и мечут. Если мы не добьемся тараканьего разбегания публики еще быстрее, чем это было вчера в Кимрах, значит, наши гастроли можно считать проваленными! Я очень надеюсь, что завтра в зале не останется ни одного человека уже через пять минут после Равеля! И тогда я смогу всех вас обнять и поздравить!
И настал этот день. Зал клуба, где мы выступали, с обваливающейся штукатуркой, с плохой слышимостью, был заполнен не более чем на четверть. Мы еще не закончили Равеля, как он опустел. Я это увидел по сияющим глазам своих хористочек. Правда, не все его разделяли. Сам Борис Моисеевич с тревогой смотрел куда-то в последние ряды, откуда донеслись отдельные хлопки и чей-то застуженный голос выкрикнул: «Браво!»
Я оглянулся… Ко мне шел, улыбаясь, сияя, распахнув объятия, сам Андрей Андреевич Радимов собственной персоной. Был он худ, лицом черен, одет в нечто невразумительное и замызганное, держал в руках немыслимую по бесформенности и дырявости шляпу. Ни дать ни взять дальневосточный бомж со столичной площади трех вокзалов, а не бывший диктатор супердержавы, с мозолями на пальцах от постоянного их держания на ядерных кнопках…
— Пашенька, родненький… ребятки мои золотые! Дайте я вас, земляков моих дорогих, расцелую! — Он тянул к нам руки, а его уже настигли, хватали за фалды билетерши и администраторши.
— Оставьте его! — потребовал я. — Это наш сотрудник, который отстал от поезда.
Они отпустили его, недоуменно переглядываясь и брезгливо вытирая руки. Запах от Андрея Андреевича действительно чувствовался еще издали, смесь несвежего белья, пота и ночлежки где-нибудь в подвале.
— Спрячь меня, Паша! — зашептал он, хватаясь за мой фрак. — Они везде меня ищут, подняли на ноги всю милицию, а я не мог не прийти на твой концерт, не мог не увидеть тебя, родной мой, прежде чем меня схватят…
7
Я увез его в нашу гостиницу, провел мимо заснувшей в столь позднее время дежурной по этажу.
В номере он обессилел, свалился в кресло, захныкал:
— Сделай мне ванну, Паша, искупай меня, как, помнишь, ты купал меня когда-то, в те счастливые времена, когда мы были вдвоем, только ты и я… — Он захрапел и тут же очнулся от собственного храпа. — А… Где я? Где? Куда вы меня привели?