Вечером отец пытался продолжить диспут, но его не поддерживали, глядя, как Радимов возводит глаза к потолку, и обиженно смолкал.
— У нас теперь два ребенка, — говорила мне мать. — И не поймешь, кто капризнее. Хотя бы он делом каким занялся. Погулять с Сережей не допросишься. Все некогда. Сидит целыми днями в кабинете, бумагу переводит…
Между тем жизнь в Крае шла своим чередом. Те, кто проклинал правящий, хотя и призрачный триумвират за поворот Реки, теперь прославляли хозяина за мудрое решение сделать это, принятое еще раньше. Я все больше убеждался в правильности выбранной им новой формы правления. Ни во что не вмешивался, но везде незримо присутствовал.
— Я подумываю, не взять ли мне в будущей жизни руководство над какой-нибудь страной, — говорил он мне за поздним чаем, когда все в доме уже засыпали. — Думаю, что буду готов. Так, небольшая страна, хорошо где-нибудь в центре Европы. Не подвели бы только будущие фамилия, дата и место рождения.
— А я кем буду при вас? — спросил я. — Телохранителем?
— Так далеко мои планы еще не простирались, — раздраженно отмахнулся он. — Ты как твой отец. Вот почему я завалил сельское хозяйство! А я не могу заниматься тем, что мне не присуще! Что мне претит. Но меня заставляли! Но разве это кому объяснишь?
После этих ночных чаепитий я не мог долго заснуть, а утром надо было рано вставать. Но я постоянно должен был выслушивать его брюзжание по поводу происходящего в стране, пока он сам не захочет спать.
В филармонии я ходил сонный, со слипающимися глазами, путал партии, расписание, начинал на всех орать, отменял гастроли…
Хористы и музыканты удивленно поглядывали, но пока не роптали.
Но чаи с хозяином мы гоняли не просто так. Мы ждали звонка оттуда, откуда он сбежал. Но телефон отмалчивался.
— Они взяли на вооружение вашу тактику выжидания, — сказал я.
— Это лишний раз подтверждает мою правоту, — важно кивнул он. — Кто первым сделает ход, тот попадет в цугцванг. Они это понимают. Ты хоть знаешь, что такое цугцванг?
— А вы знаете, что такое сюрпляс? — парировал я. — То же самое, только хуже. Велосипедисты на треке стоят на месте, пропуская противника, чтобы потом вырваться из-за его спины.
— Скоро выборы… — вздохнул он и снова посмотрел на телефон. — Мне стоило стольких трудов пробить всеобщие выборы с альтернативными кандидатами. Что-то они там замышляют. Пора начинать предвыборную кампанию, а они не чешутся… Может, тебе следует туда смотаться? Проведи там разведку боем. Прощупай Рому, чем он может быть нам полезен. Но только ненадолго.
— Но у меня репетиции! — сказал я. — Мы репетируем каждый день Баха.
— Вот получишь срок за покушение на драгоценную жизнь Ромы… Там, в зоне, и порепетируешь.
— Но ведь я этого не хотел! — крикнул я. — Я только собирался кое о чем спросить. До того как он приедет на концерт! И все! И вы это знаете!
— Я тоже не хотел, — кивнул он. — Я думал, ты с ним просто переговоришь, а ты, как всегда, перестарался. И вот результат: Рома — канонизированный мученик за идею. Но мы это уже обсуждали… Утром и отправляйся с Богом. Если позвонят из филармонии, я сам возьму трубку. Скажу, что ты болен, не можешь подойти. Надеюсь, мне поверят.
Он знал, что говорил. Находясь у нас, он еще ни разу не подошел к телефону. Если звонили, а мои родители в это время копались в огороде, он кричал им в окно, чтобы подошли. И мать бежала, задыхаясь, поднималась на второй этаж, чтобы снять трубку с аппарата на его столе.
Он только говорил ей, не поворачивая головы: «Меня нет. Кто спрашивает?» Чем отучил названивать всех, кто домогался с ним встречи.
— Вы помните Пичугина? — спросил я.
— Пичугина? — сощурился он, припоминая.
— Он вас возил до меня. Вы еще его подставили с вашими любимыми глазированными сырками. Неужели забыли?
— А, вспомнил. Был очень исполнительный и знал чувство меры. В отличие от тебя, кстати говоря. Любые мои задания выполнял аккуратно, точно и в срок. Почему ты спрашиваешь?
— Он покаялся. Стал святым человеком. Служит Богу. Вот и я бы так хотел… Да, видно, не судьба.
— Он очень хороший человек, — согласился хозяин. — И мне было жаль с ним расставаться. Самые деликатные просьбы он выполнял без подсказок, — повторил он с нажимом. — И после него ничего не приходилось доделывать…