Скрестив руки на груди, он отошел к ночному окну. Мы молча смотрели ему в спину. Постояв, он повернулся. У него был неузнаваемый, странный взгляд.
— Пошли вон. На конюшню. И скажите от моего имени, чтобы вам дали плетей.
11
Я гнал машину в ночь, к дому Цаплина, а он только охал у меня за спиной.
— Паша, голубчик… осторожней, родной! Ты же пьян и зол! Он специально стал приглашать тебя на свои сим-позии, чего не делал раньше! Неужели не видишь, неужели не понимаешь, как большинство наших граждан! Он же хочет, посадив тебя пьяного за руль, убить меня. Но погибнешь и ты! Такой молодой, красивый, жить да жить…
— А ради чего! — крикнул я, стискивая зубы.
— Вот именно, Паша, именно! Мы все живем ради удовлетворения его тщеславия. Это же не человек! Как он всех здесь опутал! Своей ложью и россказнями. И ты ему служишь?
— Конюшня… — сказал я. — Это гараж? Он нас туда посылал?
— Ну да! — воскликнул Цаплин. — Бывший граф, привык образно выражаться, разговаривая с челядью. А ты только сейчас понял?
— Так! — накручивал я себя. — А плети — это монтировки?
И, не дожидаясь ответа, резко повернул в сторону гаража.
— Паша! Родной! — закричал он. — Ради Бога, не делай этого!
Моя машина влетела во двор гаража, едва не столкнувшись с выезжавшей дежурной машиной.
— Оставайся здесь! — приказал я ему. И бросился в свой бокс, оттуда в дежурку, где раздавались голоса.
Мужики резались в очко при свете фар. Подняли на меня глаза.
— Легок на помине! — обрадовались они чему-то. — Твой шеф звонил только что.
— И что он хотел? — спросил я, не отходя далеко от двери.
— Поучить тебя! — сказал незнакомый банкомет, не поднимая глаз. — По-нашему.
— Зачем врать! — сказал Пичугин. — Он велел передать, чтобы ты возвращался.
— И уложил его баиньки! — мяукнул банкомет.
— А вот ему! — ударил я себя по сгибу локтя, от чего рука приняла вертикальное положение.
Мужики заржали, Пичугин поморщился.
— Ну, так кто будет меня учить? — спросил я. — Ты, Пичуга?
— Садись! — кивнул банкомет на освободившееся место. — Играем по четвертаку. А можем — на тебя.
— Пятя, Павел Сергеевич… — засопел над ухом возникший из тьмы Цаплин. — Не заводись! Это нехорошие игры… А ты пьян!
Я отмахнулся локтем, так что он схватился за живот и уполз обратно. Сдали карты. У меня было девятнадцать. У него двадцать.
— А у меня всегда будет больше, — сказал банкомет, вскрывая валет червей. — Видишь?
— Я доиграю! — сказал Пичугин, протягивая руку. — Мне сдай.
— А кто будет платить? — спросил банкомет, расправляя плечи, потом резко выхватил нож. Но я успел ударить ногой в пах и выскочил наружу.
Дома у Цаплина не спали. Встречали отца семейства, будто он вернулся из-за линии фронта.
— Проходи, Паша, проходи… — обернулся ко мне Цаплин, пропуская. — Чайку на дорожку. И поговорить надо. А вы ложитесь. Ничего, Паша хороший человек. Заблудший, как все мы. Но хороший.
Казалось, вся квартира была завалена бумагами, конвертами, пластиковыми флаконами из-под клея. В кухне, над ржавой раковиной, полз вверх таракан, испугавшийся зажженного света.
— Вот так и живу! — показал он на шаткий кухонный столик. На нем стояла пишущая машинка, а вокруг все те же бумаги, по которым стремглав разбегались тараканы. — По ночам приходится, когда все спят! — вздохнул Цаплин.
— А вы что, Роман Романович, хотите меня перевербовать? — спросил я.
— Фу! Слово-то какое… радимовское! — сказал он.
Дверь скрипнула, и на кухню просунулись две детские головки.
— Па-ап, а ты был у дяди Андрея? — спросила младшенькая. — А почему не привез ничего? Он тебя не угостил?
— Иди спать, — мягко сказал отец. — Вера! Забери детей.
— Да-а, раньше вкусненькое привозил. Конфетки, колбаски, печенье.