Так вот, стали исчезать ее клиенты. Сначала постоянные, потом начинающие. Они входили к ней, потом в нее, и больше их никто не видел. Начинали исчезать целые группы. Из Центра прибыли следователи Генеральной прокуратуры по особо важным делам и исчезли там же, где все остальные. Теперь Лолиту отправили в отпуск. Решили проверить, будут ли по-прежнему исчезать люди уже в ее отсутствие?
— Ну и как? — спросил я.
— Теперь исчезла она сама. Ты хоть ее видел? Что в ней такого, что это вызвало международный скандал? Вчера к нам прибыла целая группа португальцев по путевкам секс-тура. Они возмутились, узнав о ее незапланированном отпуске и что ее не могут вернуть! Они уже написали в Комиссию по правам человека, потребовали вернуть деньги, а потом перекрыли движение в центре города, чтобы обратить внимание общественности на свои проблемы.
— Да и черт с ними! — сказал я. — Подумаешь…
— Тебе черт, а я решил, что пришла пора закрыть ЭПД, который вся пресса и телевидение теперь бичуют, как рассадник чуждых нам нравов. И позвонил по этому поводу туда… — Он указал на потолок. — Мне ответили, что как раз делать этого нельзя ни под каким видом! И зачитали мне справку Центрального банка. Наш ЭПД дает в год валютных поступлений столько же, сколько нефтяники Башкирии и Татарии, не требуя капитальных затрат, ремонта и смены изношенного оборудования. Да, критиковать нас по-прежнему будут, есть за что, и потому нам следует организовать на должном уровне воспитательную работу среди населения Края, чтобы предоставить ЭПД в полное распоряжение конвертируемой клиентуры… Теперь представь, что удастся провести такую работу среди населения. Завтра же ЭПД разнесут. И опять я буду виноват. И пресса будет клеймить уже за акт вандализма, мною допущенный. А валютных поступлений в закрома Родины мне теперь никто не снизит… Вот о чем хотел с тобой посоветоваться, но ты в это время гонял чаи с тараканами… Я подумал: «А не устроить ли нам конкурс красоты?» А Мария, как символ и светоч женственности и целомудрия, вручала бы призы победителям. Я в начале века в Париже наблюдал это действо. Участвовали княжны и графини из лучших русских семей. Ах, какое это зрелище! Какие девушки!
— Обязательно вляпаемся, — сказал я, позевывая и потягиваясь от хронического недосыпа. — Опять впереди паровоза побежим.
— А иначе никак! — развел он руками. — Самая верная тактика. Не беда, что завалил одно многообещающее начинание. Беда, если не успеешь переключиться на другое, способное отвлечь общественное мнение от провала. На том наша держава стоит и будет стоять, слегка покачиваясь, по не падая, еще многие столетия, пребывая в динамическом равновесии. Я почему-то думаю, что во время конкурса вдруг объявятся пропавшие прокуроры и депутации, на что мне сверху особенно попеняли. Что скажешь?
— Были бы девушки, — пожал я плечами, — не охваченные ненасытной гидрой ЭПД. Я даже готов поучаствовать в отборе, но боюсь, что Елена Борисовна возобновит свой индивидуальный террор, вздумав меня ревновать. Вы же не предпринимаете никаких мер против ее посягательств! Что хочет, то и творит.
— Как у меня с Ромой, — вздохнул он. — И ничего не могу поделать. Уж сколько его травил, пытал, жег, убивал, а он обязательно объявлялся в следующем поколении, и все начиналось сначала. Только лет пять — десять удавалось после его гибели отдохнуть…
— Помирились бы, что ли, — сказал я. — Чтобы не избавляться. А то в новом столетии он вам все припомнит.
— Да уж пытался… А Елену Борисовну тебе придется потерпеть. Ученые просят. Сидят целыми часами перед телевизором со своими измерительными приборами, изучают. Хотят провести эксперимент при твоем непосредственном участии… Но мы с тобой, Паша, оба уходим от неприятного разговора. О чем вы говорили с Романом Романовичем?
— В другой раз… — уклонился я, отводя глаза. — Надо осмыслить. Разобраться. А в общем, ничего особенного.
Он смотрел мне в глаза. Я старался их не отводить. У него загадки, пусть и у меня будут.
Я часто спрашивал себя, чем он занимается в определенные часы утром и вечером, когда всех вдруг выпроваживал из кабинета, отключал телефоны и запрещал себя беспокоить. Секретарши только пожимали плечами. Раз ночью я не выдержал и по водосточной трубе добрался до окна его кабинета. Он был освещен. С трудом подтянувшись, держась только за скользкий подоконник, я заглянул вовнутрь. Он сидел по-турецки на коврике, с закрытыми глазами, сложив руки у рта лодочкой. Медитировал, как объяснил он мне впоследствии. Вдруг глаза его открылись, и мы встретились взглядами. Он встал, подошел к окну, открыл его. Посмотрел вниз.