Но тут я увидел другие глаза — моей матери. Она подошла ко мне и при всех поцеловала. Это было настолько трогательно и прямодушно, что все, кто нас окружал, стали рукоплескать еще громче! Потом подошел хозяин, и мы с ним тоже обнялись под аплодисменты уже всего стадиона. Вытерев слезу, он взял в руки микрофон.
— Подойди сюда, Рома! — воззвал он. — Разве эта минута не может стать уместной для нашего с тобой примирения? Ведь радость-то какая! Такие таланты не каждый день рождаются даже в нашем благодатном Крае!
Но подошла, опередив Цаплина, Елена Борисовна.
— Вы все слышали и видели, дорогие телезрители, и у меня опять нет слов в том, что касается дорогого Павла Сергеевича! Скажем же ему сердечное спасибо за достойное сотворчество солнечному гению.
— На кого я это все оставлю? — вздохнул Радимов. — Будут ли без меня так же цвести наш Край, хорошеть девушки, забивать футболисты? Имею ли моральное право оставить вас, дорогие мои?
— Имеешь, Андрей, — громко сказал в микрофон Цаплин. — Вот если в твое отсутствие будет та же благодать, значит, не на твоем дьявольском лицемерии, лжи и коварном расчете здесь все держится!
Его стали оттеснять, оттаскивать неизвестно откуда взявшиеся мальчики-доброхоты в спортивных пиджачках и с челками на лбу.
— Осторожно! — кричал им Радимов. — Что вы делаете? Очки, осторожнее… Сейчас же прекратите!
Но его не слушали. Под ногами хрустели стекла. Он мычал, мотая головой, его рот был запечатан чьей-то крепкой пятерней.
— Он сказал правду! — выкрикнул ему вслед Радимов. — Сейчас же отпустите! Каждый имеет право высказать свою правду.
Его не слушали. Он опустился на колени и стал подбирать грязные, разодранные записи Цаплина. А тот тем временем вырвался из рук милиционеров, которым его передали, и закричал, слепо шаря руками в пространстве.
— Ты пожалеешь об этом! — прохрипел он напоследок, прежде чем его снова скрутили. — Горько пожалеешь!
— Придется подарить ему новые очки и диктофон, — грустно сказал мне хозяин. — Напомни мне об этом… Извини, Наташа, — обратился он к главной распорядительнице конкурса, которая дала бы сто очков вперед любой из участниц. — Как лучшая из моих секретарш, не уступившая чарам моего лучшего телохранителя, можешь начинать!
Наталья весело улыбнулась мне, показав на нашего скисшего начальника глазами, мол, давай, уводи, не мешайте, и взмахнула рукой. Ударила барабанная дробь, заиграли фанфары, и претендентки, до этого испуганно выглядывавшие из ворот, стали одна за другой выходить на подиум. Радимов остановился на полпути к своей ложе и обернулся.
— Призерши здесь? Жюри на месте? Просто голова кругом… Поди скажи от моего имени, чтобы Рому отпустили, и отправь его с кем-нибудь домой… Нехороший, некрасивый инцидент, как бы он все не смазал.
Настроение у него было явно испорчено. Так все хорошо начиналось, и, как всегда, Рома все испортил. Совсем некстати… Он внимательно посмотрел на меня.
— Цицерон сказал, что бывает молчание, подобное крику. Но, значит, есть крик, приводящий к молчанию…
Он снова вздохнул и пошел дальше, усевшись в ложе.
Я сел рядом, растерянно глядя на подиум. Зина Глаголева явно выделялась. Свободный покрой роскошного платья скрывал трехмесячную беременность. Где-то рядом должна была находиться племянница Цаплина. Вот она, вышла предпоследней. Я подкрутил Окуляры бинокля. Ничего особенного, а животик уже обозначился под облегающим платьицем… Что он хотел мне сказать? Опять пошли сплошные загадки, цитирование древних.
Более-менее ясно все было сказано в спецбуфете. Я сделал вид, что не понял. Это самое лучшее, кстати, в моей ситуации. Сам уезжает, а мне здесь оставаться… Кстати, дарственную на дом так и не оформил… Или такие вещи бесплатно не делаются? Кажется, Мария оказалась права. Но пусть хотя бы назовет цену. Членораздельно и внятно. Все вокруг да около.
— Дай бинокль! — прервал мои рассуждения хозяин. — Ты не туда смотришь!
Я краем уха уловил нарастающий шум где-то сбоку от нас. Люди вставали и указывали туда пальцем. Опять какой-то скандал? Даже претендентки повернулись в ту же сторону.