3
В машине, пока ехал домой, предался невеселым размышлениям. С приходом Бодрова стало все портиться и разваливаться, начиная с погоды.
Я уже говорил о бракованных презервативах, поступивших в ЭПД. Ведь явный саботаж и подрыв экономики страны! На чем еще заработаешь столь необходимую при любых реформах валюту? Заведение пришлось остановить, девушек отправили в отпуск, туристы возмущаются, требуют неустойку…
У меня в филармонии тоже ничего хорошего. Сероглазка снится по ночам. Особенно ее печальный с поволокой взгляд. Стараюсь быть с ней грубым, когда ясно вижу, как навострены уши у хора с оркестром…
Но не тащить же ее в машину! С ней бы сбежать в Венецию, в отель на берегу моря, чтоб по ночам прозрачные шторы развевались от бриза, а она смутно темнела на белоснежной пятиспальной кровати…
Но пока она так смотрит — музыка во мне будет звучать. И когда она снится — просто оглушает! Вскакиваю, просыпаюсь, бегу к роялю. Могу себе позволить такое. Чтобы этого лишиться, потерять навсегда? И Сероглазку, и мою музыку?
Кстати, приехали тут из столицы психиатры, чтобы разобраться в наших аномалиях. Может, говорят, у вас тут особые магнитные поля? Третий месяц исследуют, сначала Радимова часами выслушивали, статьи Цаплина читали, теперь за всеобщей охотой на Бодрова наблюдают, что-то записывая. И, замечаю, в глазах уже появился присущий только жителям Края блеск — смесь жлобства, азарта и уверенности в завтрашнем дне, не говоря о чем-то еще, определению не подлежащем и у каждого индивидуальном.
Нет, говорят, что вы! Какие там аномалии! Вы самые нормальные люди в мире. А уж свободолюбивые — просто слов нет. К вам со всего мира должны ездить для обмена опытом.
Этот разговор происходил в буфете филармонии после концерта. Вот вы, говорят, такой беспокойный из-за своей музыки. Нельзя вам так перегружаться, нельзя постоянно сигать из кипятка ирреальности в ледяную воду кажущейся реальности и обратно, так свихнуться можно. Хорошо бы выбрать что-нибудь одно. По глазам видим, что первое вам больше по душе, хотя музыка, конечно, не отпускает.
Дома меня встретили обеспокоенные родители. Марию увезли в роддом. И тут же позвонил из столицы Радимов.
— Что с Марией? — кричит. — У меня тут Совет Федераций. Ради Бога, говори побыстрей.
— Рожать увезли, — сказал я. — Вот только что.
— Ну я как чувствовал. Сегодня будет мое интервью для Би-би-си. Постарайся не пропустить. А когда родит, позвони, хоть бы узнать кого… Мальчика бы, а? Хочешь мальчика?
— Один черт, — сказал я и положил трубку. Меня больше интересовало — от кого, а не кого.
…Так вот в чем дело! Вот почему он срывал нам своими звонками наши обоюдные оргазмы, доводя Марию до исступления! Она, видишь ли, забывала о его существовании в эту минуту, и он это остро чувствовал, лез на стену, выл, кидался на пол и сучил ножками! Из-за нее, я тут вообще ни при чем. Сколько это бывало у меня с другими, в трех метрах от него, за дверью его кабинета, ни разу ухом не повел!
А что это я так обозлился? Ревную? Кого к кому? Все свои жизни он любил одну Марию и меня немножко. И значит, будет нас, как и прежде, доставать уже из столицы нашей Родины? Что толку, что я посрывал все «жучки» и потайные микрофоны, когда существует эта телепатия-психопатия, а у меня, кстати, ни малейшего беспокойства за любимую женщину в такую минуту, а есть желание все переломать в этом чужом для меня доме, где свое — только испуганные лица моих родителей, для которых существую пока что я, один на свете, но им нужен еще внук, они его ждут, как не ждали меня, и плевать, что от чужого дяди.
…Отец ударил меня. Мать испуганно вскрикнула, но не схватила его за руку, а только прикрыла меня собой. Отец оттолкнул ее.
— Бей! — сказал я. — Ну? Что? Не можешь?
Потом сел в кресло, положил руки на подлокотники, пытаясь унять дрожь в пальцах. Отец тоже весь дрожал, даже трясся. Все пытался закурить, но спички ломались в пальцах.
— Когда мать тебя рожала, за пятьдесят верст, по морозу… И всю ночь там…
— Ладно, — сказал я. — Только не бей, а то я тоже могу… Что ты вообще знаешь, батя! Целая геологическая эпоха прошла с тех пор. Дай отдышаться… Ну не моя она! Радимов ее подарил, понимаешь?
— От него дитё! — охнула мать.
— Да не от него… Лучше бы от него, — сказал я. — Ну как вам объяснить!
— Ничего знать не желаю! — сказал отец. — Все! Слышать не хочу. Садись в машину и смотри мне! Чтоб ни сном ни духом, ты понял меня?
— Понял, отец, — сказал я.
— А то не посмотрю… Артист заделался! Поглядим, какой ты есть отец!