— Да собрали тут, что получше… — смутился капитан, поигрывая желваками.
— И брюки не мои… — разглядел я только что. — У вас чем здесь занимаются?
— Найдем! — переглянулся полковник с капитаном. — Обязательно разыщем. А пека, если можно, автограф на память. — И протянул конверт.
— Да как-то ни к месту… — почесался я. — Но сначала — бланк допроса. Распишусь и там и там.
Когда проходили по коридору, я услышал за дверью голос Елены Борисовны по телевизору. Следовало поздороваться. Тем более что мы стали наконец на «ты»… Прямо рдеет и расплывается, когда зову ее Ленок.
— Ленок! — сказал я через головы милиционеров. — Смотри, что со мной в милиции сделали!
Она прервала свои объявления, посмотрела расширенными глазами, едва узнавая, потом выдохнула: «Господи…» И упала в обморок. Камера дрогнула, повернулась вбок, и тут же дали заставку. Довольный произведенным эффектом, я сделал ручкой стражам порядка.
— Так, значит, договорились? — спросил я полковника в дежурной части, поставив свои закорючки. — Приходите ко мне на концерт, только, пожалуйста, в штатском. А то мои поклонницы вам глаза выдерут. И я специально для вас исполню все, что о вас думаю.
11
Дома меня ждали уже готовые идти на крестины. Увидев мою рожу, Мария побелела, но устояла. Мать перекрестилась, отец крякнул. Сын — я теперь имел полное право его так называть — заплакал.
— Меня ждете? — удивился я. — Откуда знали, что приеду?
— Да как Елена Борисовна твоя заохала да со стула упала, мы поняли, что нашелся. А раз телевизор смотришь, значит, выпустили папку из каталажки, — сказала Мария. — А в чем это ты пришел? Боже… — разглядела она при дневном свете. — Что это на тебе?
— Да сокамерники дали, кто что мог, — сказал я и взглянул на отца.
Его, кажется, ничуть не огорчило, что сын пришел из тюряги. Вроде как обычное дело. Для таких, как он, что воля, что тюрьма — без разницы. Комфорт его тяготит. Ему бы в землянку. Или в барак на триста душ. Вот там он у себя. Да и мать спокойно относится к городским удобствам. Я как-то включил электроплитку, чтобы разогреть молоко, так она потрогала спираль своими пальцами, желая узнать, согрелось ли.
— Убьет! — заорал я, отталкивая. И увидел, что она к тому же стоит босиком на полу — крестьянская привычка.
— Так они не нагрелись еще! — спокойно сказала она. — Скажешь тоже — убьет. Ну обожжет…
— Это ток, под напряжением! — принялся я горячо объяснять. Она внимательно слушала, кивала, вроде соглашаясь, но потом как-то я снова увидел, как трогает она подключенную спираль. Думаю, что от удара ее спасали мозоли, играющие роль изоляторов. Я снова стал ей объяснять, она снова кивала, вежливо и уже как бы снисходительно слушая меня.
Когда Мария об этом узнала, она выбросила плитку на помойку. И правильно сделала, вообще говоря. Она уже знала характер родителей не хуже меня.
И все равно меня обидело, что они так спокойно отнеслись к моему задержанию на сутки. Мол, обычное дело. А отец, того гляди, расскажет очередную байку из своей лагерной жизни, где протрубил восемь лет, сам не зная за что. И вообще, обычное на Руси дело — хоть раз, да посидеть. Вроде воинской повинности. К тому же стране нужна древесина.
Мои размышления прервал отец, рассказывающий о церкви, которую нашел для крестин внука в тридцати километрах отсюда, в соседней области.
— И охота тебе… — покачал я головой. — Другие чем хуже?
— Не скажи, сын, от батюшки много зависит, — сказала мать. — Какой батюшка со всей душой справит и молитву прочитает, лишнюю копейку не возьмет, а ваши, городские, только и норовят огрести… Я уж все церкви ваши обошла. Потому и послала искать… Тебя ж не дождешься, свозил бы отца на машине, все ж для сына стараемся твоего, внучка нашего…
«Дом, — подумал я. — Я дома». Звучит знакомая музыка неторопливой материнской речи, совсем как струнная музыка великих мастеров, отвлекает она от взбалмошного, перевернутого мира. И даже музыка, звучащая сейчас во мне, будто притихла, прислушиваясь к ее словам.
Мы приехали к церкви, выбранной отцом, ближе к вечеру и увидели длинную очередь людей, телег и машин.
— Вот так, все к нему, — сказала мать.
— А мы успеем? — спросил я.
— Батюшка наш всех примет, — сказала пожилая женщина с внучкой, завернутой в пуховый платок. И перекрестилась. — Всем доброе слово найдет. От любой тяготы душевной избавит.
— Старый? — спросил я.