Мы подошли с ним к двери.
— Скажи, Павел Сергеевич, — сказал он, помедлив, — ведь это не твой сын?
Я посмотрел ему прямо в глаза. Он не узнал, а увидел. Поэтому не соврешь.
— Да, — сказал я. — Не мой. Но жена моя.
— Тогда на тебе большая ответственность, чем на родном отце, это понимаешь?
— Здорово ты изменился, Пичугин, — сказал я. — Значит, на пользу пошло тебе купание.
12
Когда я сел в машину, Сережа уже спал на руках у деда. Всем остальным позволялось на него только любоваться.
— О чем вы говорили? — спросила Мария. — Столько времени прошло.
— Значит, было о чем… — буркнул я, до сих пор не собравшись с мыслями.
— Видите, как со мной разговаривает? — сказала она матери.
— Тихо… Ребенка разбудите! — сварливо сказал дед.
И тут же Сережка приоткрыл ротик, так что все замерли, но он просто зевнул, так и не открыв глаз. Чуть выждав, я завел машину. Поначалу ехали молча, но Марии опять стало невтерпеж.
— Может, скажешь что-нибудь? Или опять в тебе музыка играет, отвлекать нельзя.
— Что говорить… — Я следил за дорогой. Тьма сгустилась, и пятна фар прыгали по соснам, кустам, а брызги глины на переднем стекле едва успевали смывать дворники.
— То и скажи… — не отставала она. — Пришел, прямо лица на тебе нет.
— Сволочи! — выругался я. — Представляешь, он написал прокурору, что жив здоров, претензий не имеет, а они меня затаскали…
— Это вы про кого? — спросила мать.
Я не ответил. Следил за тем, что называлось в справочниках и путеводителях дорогой. Хорошо ни одной встречной машины. Как бы мы разъехались в этой грязи? С другой стороны — а если застрянем? Кто поможет? Придется до утра здесь торчать… Вон какие у нас разговоры пошли! Как-то быстро попом заделался. Не сказать что приход больно прибыльный, но все-таки. Бабки на него молятся, чуть о Боге не забывают… Другой совсем человек стал. И даже я чуть не о Боге заговорил…
Хозяин тоже любил рассуждать. А сам такие дела обделывал… на общую пользу, кто спорит. А вот теперь расхлебываем.
Когда сборная Края последний раз взвешивалась, получилось что-то около двух тонн. Тренера сняли с весов, тот же вес остался. То есть уже не в нем дело. Из рациона вымели все мучное и сладкое. А проигрываем всем подряд. Бодров приезжал на базу, даже команду собрать не смогли. Теперь я понимаю — лучше бы хозяина вовсе не было.
Жили бы как все. Хотя нечего было бы вспомнить. А это вовсе не жизнь, когда вспомнить нечего! Может, Пичугин до этого докопался? И потому оправдывает грешника, каких земля родит раз в тыщу лет. Вот ведь в чем дело! А вот Цаплин — святоша! Каких свет не видал. И потому от него воротит. Не было бы Радимова, не было бы Цаплина. Это дураку ясно.
…Зло и добро перемешались, как карты, когда их тасуют опытной рукой. Они все более неразличимы. Только моя музыка пока еще разделяет их, как масло и воду… Просто заели эти метафоры! А все из-за книг, поглощаемых в последнее время в бессчетных количествах, согласно рекомендательному списку Радимова. Их следовало читать совсем в ином возрасте, каждую в своем. Иные книги — как юные девушки, доставшиеся дряхлому старцу, — одни переживания и сомнения, не говоря уже о бессилии что-то постигнуть или воспринять…
Наверно, следует пойти в прокуратуру и поднять там скандал, но в таком случае придется рассказать, где и в каком качестве я его встретил. Он не сделал мне ничего дурного. Если порыться в памяти, то можно вспомнить шрам на его боку от ножа, предназначенного мне. И в нашем гараже никто не был на него в обиде. Были ли у него враги? Человек, у которого нет врагов, всегда вызывал у меня сомнения. Быть может, поэтому у меня их так много… Но Пичугин — это другой случай. К тому же он просил меня приехать снова, чтобы что-то обсудить.
Так что мне показалось подозрительным в его поведении? Или я не могу не подозревать, если мне не чинят зла? Пожалуй. Испорченный человек приехал в это царство берендеев, где даже доброжелательность, не говоря об искренности, представляется подозрительной. И почему он спросил о сыне?
Утром я проснулся на удивление свежим и бодрым. И сразу помчался в филармонию. В дороге внимательно осмотрел в зеркало свою физиономию. Конечно, он видел мои синяки, как бы их не заштукатуривали. Но его взгляд давно не скользит по поверхности, проникая в суть.
13
В филармонии, конечно же, все знали о случившемся и потому подозрительно смолкали в своих кучках и группках при моем появлении. И как-то по-особому поглядывали… А чему тут удивляться? Начальство благополучно вышло из крутого пике затяжного запоя. И потому — за работу, товарищи! Все здесь? Или кто-то отсутствует?