Но где-то же человек должен состоять. Человек хочет быть с людьми. Папа Пёшель предпочел маршировать на празднике в колонне «Союза любителей канареек». Он купил своему кенарю самочку и решил разводить канареек.
Торжественный день настал. Подъем под звуки флейт и барабанов. Дети, карапузы с большущими солдатскими барабанами! Смотрите на юнгфольк! Трам, трам, трам-та-ра-рам, трам, трам! «Гитлер, мы твои…»
Праздничная процессия: капелла с никелированной лирой. Коричневые рубашки, желтые кордовые штаны, высокие сапоги, запах ваксы «Эрдаль». Трам, трам, трам-та-там — маршируют черные отряды штурмовиков! Хозяин сапожной мастерской Крепель, страховой агент Шнибель, директор фабрики Дрюкдрауф, ночной сторож при шлюзе Берензоле, уборщик Моддерпфлюг, председатель союза пчеловодов Бруммензиг, заводской мастер Третер — все с черепом на фуражках и с черепом на перстне. Они шли под предводительством помещика и владельца водочного завода Хартвига фон Хартенштейна. Неорганизованные домашние хозяйки стояли вдоль улицы и вытягивали вперед руки, приветствуя священное знамя дивизии «Мертвая голова».
Станислаус в белом цеховом одеянии. Пекари маршировали под знаменем с изображением кренделя под гром двух духовых оркестров. Ватага белых привидений, пихавших и толкавших друг друга. «Германия великая… пусть все падет во прах…» Музыкальная каша, разброд двух оркестров. Пёшель в черном штатском костюме среди любителей канареек. «Мы разводим наших желтых певцов для великогерманского рейха!» За «Союзом любителей канареек» шло специальное общество по выведению немецких промышленных пород кур. Кормильцы общества. Мама Пёшель при виде знамени с канарейкой тоже вытянула руку: «Хайль Гитлер!» Что ж, ее мужу, настоящему мастеру своего дела, идти по улицам без приветствия?
Тарахтящие машины национал-социалистского корпуса автомобилистов: грозовая туча в праздничной процессии. Черные защитные шлемы, твердый взгляд. Что тут надо переехать? Хельмут презрительно глянул на Станислауса, на этого пекаря-призрака. Защитник общества презрительно смотрел на кормильца общества. Мы боремся, чтобы вы могли печь!
Вот, вот они — всадники! Лошади возчиков пива, лошади возчиков мусора, кривоногий гнедой зеленщика Майера, непрестанно течная кобыла старьевщика, чистокровные лошади конного завода этих фон Хартенштейнов, пара вороных из похоронной конторы, привыкших ходить с опущенными головами. Кавалькада провинциальных мещан. Взгляды всех устремлены на знамя с черепом: кого тут надо выбить из седла?
Торжественная процессия змеилась вокруг памятника воину в Священной роще.
— Почтим память неустрашимых героев нашего народа!
«Союз любителей канареек» почтил память героев, общество по выведению немецких промышленных пород кур в составе рейхс-кормильцев общества почтили память, и городские уборщики улиц почтили ее, взяв метлы наперевес. Украшенное кренделем знамя пекарского цеха опустилось в знак почтения к памяти павших героев. И Станислаус увидел Лилиан. Она маршировала в рядах «Союза немецких девушек». Истинно немецкие девушки, потомки богини Фрии от ее связи с Донаром, богом грома и метателем молота. Куда они еще хотят карабкаться в своих коричневых альпинистских жилетках? Развевались черные шарфы, а голубые козьи глазки были устремлены на широченные ленты венков у памятника павшим героям. Табун жаждущих размножения кобылиц. Косы переброшены на грудь. Черноволосые, смуглокожие арийки рядом с кривоногими белобрысыми девицами, прямыми потомками выбивальщиц древнегерманских медвежьих шкур. Всех их на параде вела германистка из городского лицея. Важная в городке особа с венцом из кос, в пенсне как у Гиммлера и с вытесненным инстинктом материнства, вела девушек, эту отару овец, мимо черной своры штурмовиков.
Станислаус никогда прежде не видел Лилиан такой немкой, загорелой, принаряженной. Она не смотрела на белого ангела пекарни Станислауса, а улыбалась группе господ, сопровождавших процессию с краю, так сказать, в качестве орнамента. Среди этих мужчин был один, одетый с иголочки брюнет с лицом гладким и обыденным, как луна. Из нагрудного кармана у него выглядывал платочек. Галстук у него был голубой.
— Лилиан! Эй, фройлейн Лилиан! — крикнул он.
Станислаус замедлил маршевый шаг и с помощью указаний из «Руководства к жизненному успеху» укротил свою ревность: «Если ревность вот-вот отравит тебе кровь, не подпускай ее к себе! То, что ты мысленно отторгаешь, не проникнет в тебя!» Отлично сказано, но брюнет, который так ласково приветствовал Лилиан, уже проник. Станислауса пихнули сзади: