Седло я в соседской конюшне взял. Оно предыдущим хозяевам уже без надобности. А на моего Гнедка как раз впору. Теперь уже на моего, да. Конь токмо недовольно захрапел и рогатой головой мотнул, когда я его седлал да взнуздывал. А так он смирный, стоит, хоботком сено перебирает, большим глазом на меня косится.
Когда уже верхом выехал, Никодим мне сухарей в мешочке вынес:
— Вот, к седлу привяжи.
Привязал я котомку и сказываю:
— Ну, Никодимушка, не поминай лихом.
И погнал коня галопом.
Следы-то от орды на снегу хорошо видать. И солнышко из-за горизонта выглянуло, токмо туман долиною. Вот нагоню я черных магов, а что тогда? Со всей ордой бороться? Нет, ночью подкрасться, покуда все спят, тогда Любавушку и вызволять. А может, и не токмо ее. Не позволять же христианские души губить. Но в первый черед Любавушку вызволять, а остальных — как Бог даст.
Ехал я по чисту полю, морозный воздух вдыхал, а сам Любаву вспоминал. Оно же как было? Помнится, был я еще молод, четырнадцатый год мне шел, а матушка и сказывала: «Жениться тебе надобно, вон какой парубок ладный. Девки, небось, так и засматриваются!» Может, и засматривались, я же парень был не промах. Токмо я про одну Любавушку и помышлял.
Она-то хоть и из другой слободы была, но я-то тогда давно уже ее заприметил. Как сейчас помню: иду я, значит, по лесу с подстреленной хрюческой тюкой за спиной, а она грибы собирает. И такая ладная, да и я парубок хоть куды! Она тогда, правда, испугалась, но потом попривыкла, разговаривать со мной начала. Я-то в те края все чаще стал захаживать.
Разузнала моя матушка о ней, тогда сватов и выслала, все как у людей, договаривались, правда, долго. Любава же у родителей одна из дочерей осталась. Сестры прошлой зимой от слабянки сгинули. Тогда многие слегли. Мои два младшеньких брата — тоже. Ну да что там, дело-то привычное.
Любавушкины маменька с папенькой меня тогда, помнится, отобедать приглашали. Да все расспрашивали:
— А истинно сказывают, что ты, Михей, охотник ладный? Да на зверя всякого силки ставить умеешь?
— Истинно.
— А что, и оленя краснопятного, и рысь саблезубую изловить сдюжил бы?
На кой черт им олень краснопятный, я не разумел, он же ядовитый, но смело ответствовал:
— Сдюжил бы!
— Так что же, и нам оленя краснопятного и рысь саблезубую изловишь?
Тут я не выдержал и полюбопытствовал:
— Да на кой они вам сдались? То же звери несъедобные, а рысь, она еще и опасная. В силок такая поймается, ее же одними стрелами не убить, а близко подойти кто же осмелится?
— Стало быть, не так уж ты хорош, как сказывают.
Что делать, изловил я им и оленя краснопятного, и рысь саблезубую. С последней, правда, повозиться пришлось, до сих пор шрамы от когтей на груди. Да их за шерстью и не разглядеть. Родители Любавины из шкур себе шуб понаделывали и потом ходили в них всю зиму. Папенька — в шубе из рыси, маменька — из оленя. Гордые и довольные, аки невесть что.
А еще говорят:
— Больно уж ты шерстист, Михей, словно зверь лесной.
А себя они в отражении стоячей воды видывали? У матушки тонкие отростки вместо волос, когда ходит — они колышутся, а у папеньки — шипы да серые пятна по всему телу. И в кого только Любава уродилась?
— Я по Божьей милости, — изрек я, — от морозов лютых хорошо защищен. А с голой кожи что толку? На нее же и одежек не напасешься.
Толковали так долго, да сосватали, и в ту же осень свадьбу и сыграли. Перешла Любава в мою избу жить. Долго Бог нам детишек не давал, токмо спустя три года и отяжелела. Жалко токмо, матушка к тому времени на тот свет ушла. Я-то все думал: наконец внука узрит, радости-то сколько ей будет, ан не сложилось.
Галопом я ехал недолго, конь начал храпеть, и я его в шаг перевел. Хорошо хоть, погода ясная, следы хорошо видать. Отобедал прямо в седле теми сухарями, что Никодим дал, да огненной водой из фляги запил. По дороге куропатку подстрелил. Ехал я, значитца, а они из кустов в небо как сорвутся, только и слышно, что хлопанье крыльев. Ну, я одну и подстрелил, за задние лапки к седлу привязал и дальше поехал. Токмо к вечеру столбы дыма узрел.
Подъехал я к самому лагерю и смело к часовому обратился:
— Истинно ли сказывают, что вы много баб ладных пленили?
— А твое какое дело? Те чо, рыло носить надоело?
— А я охотник местный, тут недалеко изба моя посреди леса.