— Он его кормит? — тихо поразился Зак.
— Похоже на то, — ответил Диодор.
— Вы ведь хотели бы, чтобы я остальных членов экипажа распечатал, разве не так? Так знайте, чем дольше я голодаю и уменьшаюсь в объеме, тем меньше вероятности вернуть ваших соратников. Их память записана по всему моему телу. Уменьшается тело — уменьшается количество воспоминаний. Они стираются из меня, и на определенном этапе такую личность уже будет не восстановить.
Зак вылупился в пространство, видимо, в дополненной реальности ему кто-то позвонил, после чего промямлил:
— Да, это моя первая профе… Понял! — И выбежал из отсека.
— Что это с ним? — поинтересовался я.
— Видимо, что-то срочное, — недоуменно пожал плечами Диодор.
А я тем временем отделил от своего тела еще один сгусток плоти и протянул его детенышу. Пусть я умру и не достигну бессмертия — мне уже стало совершенно безразлично. Зачем мне такое бессмертие, если я вечно буду помнить смерть своего ребенка? Знать, что стал причиной его страданий… Разве о таком бессмертии я мечтал?
26 — Крестная сила (Михей)
В костры мракобесов на растопку идут люди.
© Виктор Фрайда
Полонянки со связанными руками одна за другой шли впереди. Я замыкал шествие, еле волоча ноги, а сзади шагали чистокровные солдаты, то и дело подгоняя меня древками копий. Грудь и правое плечо все еще болели. Хорошо еще, что чистокровные разрешили Любаве промыть рану и туго перебинтовать.
Не с доброутробия они, супостаты проклятые, позволили рану мою врачевать. Ох, не с доброутробия. Слыхивал я, как они переговаривались, мол, энтого волосатого в Город Солнца приведем, там после всех баб на костре и сожжем. А до того пущай поглядит, как мы его вырожденок огню предавать будем.
Еще в ихнем лагере Любава отвар из трав состряпала, я выпил — хоть немного да полегчало. Хотя внутри все равно жгло и кололо, словно ножом меня резали. Пятно на бинтах поначалу было красное, а теперь стало коричневым. Хорошо. Значит, кровотечение прекратилось.
Так что же хорошего? Все равно меня ведут на казнь. На Великое Всесожжение. Да уж, хорошего мало. Проклятая черная магия. Ушастый истину глаголил, а я не верил. И все думал: где ж такое видано, чтобы гром и огонь из палок-то? А оно вон как обернулось! Значит, опять люди впали во грех изобретательства! Опять будет новая Катастрофа и гнев Господень настигнет род человеческий! А все из-за энтих ученых-колдунов проклятых!
Так почему же Он сразу не изничтожит супостатов? Почему не зарубит сии непотребства на корню? Все милосердствует, Великий. А надобно ли? Зачем позволять души христианские губить? Говаривал батюшка, в страданиях великих душа очищается. И что же мне теперь, смотреть, как Любавушку мою убивать будут?
Нет! Я невольно потянулся связанными руками к нательному крестику. Да только нащупал один обрубок. Глянул на него и вижу: остался от крестика маленький обожженный кусок деревяшки. Видать, черная магия в него угодила. Что же энто получается, черная магия сильнее крестной силы? Но почему?
Сказывают ведь, пути Господни неисповедимы. Но уразуметь сего я не в силах. Разве черные маги сильнее Господа нашего? Что же энто творится-то? Неужели люди никогда так и не преодолеют свою грешную природу? Так и не образумятся? Так и будут пытаться раскрыть Тайны Творения и играть в Богов? Но ведь люди не боги, вот получат они силы невиданные, черной магией запятнанные, сдюжат ли совладать с ними?
Шли мы так два дня и две ночи. Меня уж лихорадить начало. А на привалах Любава все травяные отвары мне готовила. Откуда только травы брала? Вот выпью, и легче становится, а она печально улыбается и по голове меня гладит. Бедняжка моя. И исхудала-то как, нас же не кормили, только воды давали. Слыхивал, как чистокровные говаривали: вырожденцев нельзя кормить, а то боги прогневаются. Что же то за боги такие, коли они велят честной люд голодом морить? Никак бесы, а не боги.
На третий день уж пришли к большущему городищу, высоким частоколом огороженному. Стали заходить чрез врата тяжелые, а там избы деревянные, высоченные, многоярусные! Сроду таких не видывал. Разве что в монастыре, токмо там каменные.
Отвели нас на просторную площадь. А посреди нее три кучи дров с хворостом да столбы. И молодец знатный на помост вышел, в длинном убранстве из шерсти краснопятного оленя и золотой шапке на голове. Воздел руки к небу и глаголит: